– Глянь, вон тут кусточки примяты, – боярышня ориентировалась куда как лучше супруга. – Тут к воде кто-то шел… нет – шли, вон как трава-то стоптана – двое или трое даже… Бревно направляли.
– Бревно-то сначала доставить сюда надо, – подал голос Ремезов. – Ясно, что по реке и сплавляли, да уж больно оно огромное – не может быть, что никто не заметил.
Полина задумчиво покусала сорванную травинку-соломинку:
– Могли и не заметить – все, от мала до велика, на покосе. Разве что самые мелкие отроки, лет пяти, шести… Провору поручу – пущай таких сыщет, поговорит, может, что и выплывет.
– Демьянко Умника тебе дам в помощь, – усмехнулся молодой человек. – Пущай и он в деле будет – одна голова хорошо, а две…
– Мне, милый, не голова, мне ноги-глаза-уши больше нужны.
Покачав головой, боярышня кинула на берег реки последний взгляд и, покрутив локон, вздохнула:
– Пора и домой – устала сегодня что-то.
Павел расхохотался, обнял супругу за талию, поцеловал в губы:
– Устала? И немудрено, любая! А нос-то у тебя до сих пор – в золе. Парни с пожара явятся – пошлю по деревням, чужих выискивать, караулить.
– Тоже дело, – согласно кивнув, боярышня сорвала с куста горсть красной смородины, бросила в рот, прищурилась…
У Павла аж скулы свело:
– Только не говори, что вкусно!
Вечером, как поужинали, явился Провор с докладом. Отрок дышал тяжело – видать, бежал быстро, до темноты успел, да весть принес важную – видали, мол, заглодовские «малые робята» в лесу какого-то непонятно откуда взявшегося кудесника.
– Кого-кого? – удивился Ремезов.
– Ну, волхва, – парнишка облизал губы.
Полинка взяла со стола кувшин:
– Ты, вижу, Провор, пить хочешь? На! Пей, пей, не стесняйся, квас не хмельной.
– Благодарствую, госпожа.
Подросток с видимым наслаждением напился, и, утерев рот рукавом, описал кудесника так, как понял со слов «малых робят»: кряжистый, крепкий, носатый… да кудлатая, во всю грудь, бородища.
– А на шее – ожерелье из птичьих голов мертвых, – вспомнив, добавил Провор. – Робята говорили – слыхать, как волхв по лесу идет – головы стучат, одна о другую бьются.
– Та-ак, – Павел кивнул на лавку. – Ты садись, парень, не стой – в ногах правды нету.
– Благодарствую, – отрок тут же уселся, задвинув под лавку босые, в цыпках, ноги.
– Значит, с малыми разговоры вел, – подытожив, боярыня незаметно подмигнула и снова повернулась к парню. – А почему с малыми-то?
Провор удивленно моргнул:
– Дак, а с кем же? Остальные-то все на сенокосе, а кто – и на жнивье уже. Страда!
Да уж, Павел покачал головой – а парень-то оказался явно не глуп, не зря Полина его себя в помощники выбрала. Хм… опер, блин, босоногий!
– Ты что, милый, смеешься-то?
– Да так… – Ремезов потянулся к кувшину. – Правильно все говорит отрок. Раз с малыми разговаривать умеет, пусть завтра по всем деревням пробежится, да по выселкам. Может, еще кто волхва этого видел… и не только волхва.
– Спрошу, боярин-батюшка, – вскочив с лавки, поклонился Провор. – Все вызнаю, не сомневайтеся. Я ведь не только с малыми… и с возчиками говорил, с теми, что сено возят, и с пастухами… правда, не со всеми – на дальние пастбища сегодня не успел, ну так завтра сбегаю.
– Вот-вот, – кивнула Полинка. – Сбегай.
Спать молодые господа нынче опять улеглись поздно, как и вчера. Глупостями никакими нынче не занимались, все сидели, разговаривали, думали. Пожар – он ведь, на то похоже, вовсе не сам по себе возник, о чем трое трупов свидетельствовали. Да и Налим – права Полина – не просто так с плотины свалился. Кто-то начал активно вредить… кто? А тут и гадать было особо нечего. Одно из двух – либо сосед, боярин Онфим «Битый Зад» Телятников, либо – ремезовские «братцы», Анкудин с Питиримом. Больше просто некому, да и зачем? А у этих мотив имелся – и Телятников, и «братцы» давно уже на землицы Павловы очи жадно таращили. А Телятников – тот еще зуб точил за то, что его когда-то плеткою… у любовницы, неведомые люди в масках… кто именно, он, правда, точно не знал, но вполне мог догадываться, что любви к соседям отнюдь не прибавляло.
Утром Павел проснулся от шума – то ли кто-то пробивался в людскую, то ли, наоборот, кого-то тащили. Слышны были чьи-то настойчивые голоса, довольно-таки юные, и испуганное шиканье тиуна:
– Тихо вы! Кому говорю, тихо! Господа почивать изволят.
Стараясь не разбудить супругу, Ремезов соскользнул с ложа и, быстро накинув одежку, выглянул в дверь:
– Что там такое, Михайло? Кого с утра пораньше в хоромы тащишь?
Обернувшись, тиун кивнул на застывшего у порога Провора:
– Не тащу, батюшко! Наоборот – не пускаю. Эка рань-то – солнце едва поднялось.
– Ну, поднялось, так и встанем, – присев на лавку, боярин махнул рукой. – Давай, Провор, докладывай. А ты, Михайло – во двор, да по хозяйству распорядись.
Тиун с поклоном выскользнул в дверь, слышно было, как по крыльцу загрохотали шаги, потом послышался голос – двор усадьбы быстро наполнился обычным утренним шумом: девки выгоняли из птичников гусей да уток, таскали ведрами воду, ругались… а вот кто-то песню запел.
