— Уверено он смотрит, — назидательно поднимая палец вверх, сообщила она, а дядька Гаврилы согласно кивнул. — Юрята не сомневается в своей неотразимости. И тут вдруг океан чувств — а Оболенская на него ни разу не глянула …
Спустившаяся вниз Даринка как раз передала приказ своей боярышни поднять наверх ведро горячей воды и услышала часть разговора про любовь. Она мечтательно улыбнулась, смущая хозяина двора, и приметив это, поманила его, чтобы велеть собрать пироги в дорогу — боярич с Олежкой и дядькой обязательно захотят есть.
Гаврила собирался что-то ответить, но Евдокия хлопнула по столу рукой и бросив:
— Что-то засиделась я, надо же отписать, что нас задержало в дороге! — быстро поднялась наверх.
— Это самое! — закричал ей вслед хозяин. — Боярышня, того самое, всё там! Сейчас покажу…
— Не надо! Без тебя обойдусь, а то того самое… — насмешливо крикнула Евдокия.
— Чего? — забеспокоился дворник.
— А вот чего-нибудь! — донеслось до него.
— А-а, ну тогда ладно, — почесав щеку, успокоился хозяин двора и поспешил к кухарке.
Даринка быстро сложила вынесенные ей пироги, подхватила короб, встряхнула его и подошла к хозяину.
— Слышь, ты б это самое, — со смехом произнесла она и откинула крышку короба: — с грибами давай.
— Сейчас велю! — недоуменно поморгав, вновь засуетился дворник.
— Вели, вели, — ворчливо напутствовала она его и, все ещё улыбаясь, добавила: — Гаврила Афанасьевич, ты бы того самое, взял бы наш короб, — она стрельнула глазками в сторону показавшегося дядьки боярича, — а я за боярышней побегу, а то мало ли чего… того самого! — и засмеявшись, помчалась за Евдокией Вячеславной.
В Дмитров въезжали измученные дорогой. День не распогодился, а к концу дня вовсе начался дождь со снегом, перешедший в самый настоящий ливень. Где-то вдалеке даже гремел гром, будто бы сейчас весна, а не начало зимы. Сани скребли полозьями по ледяной каше, а шкуры, которыми укрывались, уже давно промокли.
Дуня готова была разрыдаться от бессилия, но смотрела на плотно сжавшего губы Ванюшку, на промокших всадников и продолжала удерживать потяжелевшую шкуру со своей стороны саней.
У князя Юрия Васильевича её уже ждали и буквально вытащили из саней. Ноги-руки так затекли и замерзли, что отказывались слушаться. Дуня успела заметить, что челядь всем помогает спешиться и говорят о бане, а потом всё помнила урывками.
Вот её раздевают и ведут париться, натирают чем-то приятно пахнущим, массируют голову маслом. Вот поят горячим морсом и снова охаживают веничком. Потом вроде кто-то будит её и выводит на улицу продышаться.
— Ух, что же это деется! — слышит Дуня сквозь шум дождя. — Боярышня, ты поспешай, а то замерзнешь, — кричат ей в ухо, укрывая от ветра и небесного водопада.
— А где мой брат?
— Вместе с мужами. У нас есть банька для воинов.
— А эта?
— Эта малая банька, для женок и гостей.
А потом сильно громыхнуло и Дуня увидела силуэт молодого мужчины, подбегающего к ней.
— Гаврила?
— У меня конь грома испугался! — крикнул он. — Бегал успокоить и тебя увидел…
Последние слова с расплывающейся по лицу улыбкой заглушил новый грохот и ослепляюще яркий свет. У Дуни все волоски по всему телу дыбом встали и дыхание перехватило из-за наэлектризованного воздуха. Сопровождавшая её женщина обмякла от страха и осела на крытый плашками переход, мелко крестясь. Евдокия едва сумела её придержать, чтобы та не встряхнула себе позвоночник.
— Дуня, не бойся, — донесся до неё напряжённый голос Гаврилы, и она повернула голову к нему.
— Я отражу гнев Перуна!
— Какой гнев? — не расслышав его сквозь шум дождя переспросила она, но тут же в её глазах отразился ужас понимания, происходящего: — Не шевелись… не трогай! — всё, что успела она крикнуть, прежде чем Гаврила метнул нож в шаровую молнию.
— А-а-а-а-а! — сипела жёнка, скованная ужасом. Она бы с удовольствием лишилась чувств, но сверху поливало ледяным дождем и это удерживало её в сознании .
