Евдокия выбежала, оставляя подавленных Ульяну с дочерью в горнице. Дуня пыталась сочувствовать им, но не видела в них жертв. Прошло пятнадцать лет! У Ульяны есть семья и князь все эти годы поддерживал ее, а у нее лицо великомученицы. Дуня пожалела, что не спросила у Ульяны есть ли у нее ещё дети и любит ли она их так же, как Александру, но не возвращаться же. Девчонка тоже не вызывала симпатии. Конечно, во многом виновато воспитание, но не приведи господи дать ей в руки власть.
Дуня торопилась, надеясь догнать князя и как бы ненароком высказать давно вызревающие важные мысли, а ещё расспросить его о житье-бытье, особенно по утрам. Она галопом пронеслась мимо бледного хозяина двора, выскочила во двор и мимоходом отметив поваливший валом снег с приготовленной к его уборке лопатой, поискала глазами дедова холопа и не найдя, крикнула:
— Пахом!
— Тут я, боярышня, — отозвался воин.
— Где тут? — завертела она головой. — Нам ехать… — она не договорила, увидев князя, выводящего из конюшни своего коня и спешащего за ним Пахома.
— Ой, княже! — встрепенулась Евдокия. — Тут такое дело, ты погоди…
— Что ещё?! — гневно сверкая глазами и излучая сердитость, он вскочил на коня. Животинка даже возмущенно глаз скосила, чтобы посмотреть, чего это на неё так зверски взгромоздились, как на не родную.
Евдокия сделала шаг назад, понимая, что у князя полным ходом пошёл откат в настроении, а недавний разговор подлил масла в огонь. И ей бы промолчать, но когда ещё выдастся возможность перекинуться с ним словечком!
— Подожди меня, княже, — попросила она без всякой надежды, ожидая, что он проигнорирует её и ускачет.
Но Юрий Васильевич ожёг её гневным взглядом, тяжело задышал, раздувая тонкие ноздри, сжал в руках плётку, и Дуня попятилась. Она испугалась, но как с ней всегда бывало, когда ей становилось страшно, её захлестнули эмоции, и ничего не соображая, она обиженно закричала:
— Думаешь, мне больше всех надо? Думаешь я для себя стараюсь?
— А для кого? Для меня? — вызверился он, подмечая, как помогший ему в конюшне воин подошёл к боярышне и прикрыл собою, как будто перед ним не человек, не князь, а дикий зверь.
Этот поступок сильно задел князя. Юрий хотел выплюнуть в лицо наглого воя, что не обидел за свою жизнь ни одну жёнку или дитя, но его накрыл туман бешенства и жажда всех рубить… Князь потерял себя в этих чувствах и бешено зарычал.
И тут в лицо ему прилетел ком снега, а потом ещё… и ещё.
— Что?! — взревел он — и следующая порция снега прилетела ему прямо в рот!
— Хватит, боярышня, бежим, — слышал он уговоры, но безголовая девка буквально засыпала его снегом. — Евдокия Вячеславна, да что на тебя нашло, — доносилось до князя нытьё всё того же человека.
— Бешенством заразилась! — рявкнула она — и следующая порция снега досталась княжьему коню.
Князь только-только проморгался, как пришлось удерживать скакуна, а ненормальная подхватила лопатой новую порцию снега и прицелилась в него.
Он грозно взглянул на неё, но эта поганка без сомнений размахнулась и кинула. На его счастье, не добросила. У князя в голове злорадно мелькнуло, что спятившая боярышня выдохлась.
Он направил на неё коня, намереваясь напугать, но болезная резко замахнулась лопатой, случайно сбивая шапку со стаявшего рядом с ней воина, и бормоча под нос что-то ругательное, вонзила полотно в снег, наклоняя черенок в сторону коня.
Её маневр вызвал у Юрия смех, но тут чело боярышни осенила догадка и она, зарычав не хуже него, выдернула лопату из снега, перевернула её и сунула под морду скакуна не черенок, а полотно.
Юрий Васильевич придержал Буяна, от греха подальше, но неугомонная Евина дочь до чего-то додумалась и пообещав, что «Щас всё будет!» подняла лопату вверх, пытаясь её раскрутить над собой.
Тут уж верный друг и товарищ, боевой конь не выдержал и встал на дыбы. Князь еле удержался и не видел, как боярышню оттащил за шкирку её холоп.
— Бешеная! — ругался Юрий Васильевич, сжав бедрами бока коня. — Кобыла необъезженная! — ворчал, крутясь на месте и успокаивая Буяна. — Вот ведь достанется кому-то эта волчишка… — предвкушая чужие мучения и отплевываясь от таявшего на лице снега, усмехнулся. А тут ещё он увидел, как старый воин прямо в лицо боярышни сыпанул снега, чтобы она прекратила воевать и угомонилась. Князь почувствовал себя отомщённым и с удовольствием наблюдал, как недавняя умница и отчаянная воительница отфыркивалась, пытаясь одновременно ругаться и чиститься.
— Пахом, ты вообще за кого? — наконец сформулировала она своё возмущение, требовательно тыча в воина.
— Драться нехорошо, — наставлял он её, косясь на князя.
— Я не дралась, я защищалась! Ты же видел, как он на меня!..Скажи, видел? И где ты был, когда я тут одна?
— Евдокия Вячеславна, не дури, князь на тя смотрит, — развернул он её и встал рядом.
Дуня посмотрела на Юрия Васильевича и почувствовав, что угрозы больше нет, позволила себе обиженно заморгать и нахмуриться, но князя это рассмешило. Он так заразительно рассмеялся, что ей тоже стало смешно. Они хохотали, выплескивая свои эмоции и тыча в друг друга пальцами.
