— И то хлеб, — согласился боярин.
До дома доехали молча. Там Дуня дала указание переделать короб для размещения в нём Пушка, а после села подумать о предстоящей дороге, о кошках, о братьях Ивана Васильевича и пропадающих в это самое время в полоне жителях Алексина, о Еленке Лыко-Оболенской, но только не об отце и матери. Ему предстоит сложная поездка и он может не доехать до земель Ахмата, не добиться встречи с нужными людьми, не сладить дело, не выкупить, не привезти людей обратно, не… Сложную задачу придётся решить её отцу, но он должен справиться!
Дуня вздрогнула, услышав плач мамы и хотела пойти к ней, но её опередила Василиса. За стеной ключница что-то ворковала, отдавая короткие приказы ближним Милославы. Дуня замерла на месте, не зная, идти или не идти. Вскоре плач стих.
Утром всех взбудоражил посланник бывшего владыки Феодосия. Дуня сорвалась к нему, думая, что появились вопросы по лекарням или затеянным новгородским владыкой школам, но старец встретил её, держа в руках знакомый эскиз церкви с разноцветными куполами и всё, что он спросил, было:
— Это кто ж тебя надоумил такую красоту в деревне ставить?
Дуня посмотрела на свой рисунок, как будто впервые видит, и улыбнулась :
— Это как-то само… А что не так? Радостно и красиво, а деревня когда-нибудь станет городом, а может, Москва разрастётся и наше Доронино станет частью Москвы, — выпалила она, округлив глаза, словно сама себе не верит, но вдруг такое случится!
— И в кого ты такая бестолковка? — вздохнул старец. — И Варфоломея втянула в свои замыслы. Он же всех тут взбаламутил, требуя незамедлительно начать строительство.
Дуня робко пожала плечами, и складывая руки на груди в молящем жесте, заглянула в глаза Феодосия, будто бы спрашивая, серьёзно ли он сердит на неё.
Феодосий долго сидел, изображая неприступность. В его голове роилось множество проблем, связанных с боярышней Евдокией.
Из-за её инициативы монастыри до сих пор делятся на два лагеря по вопросам владения землей, крестьянами, способов хозяйствования. Теперь же с её легкой руки идут споры об объединение новгородской, псковской и московской епархии. Как оно дальше будет? А ещё лекарни и школы … Всё к добру, но где ж взять на это силы?
Старец чему-то покивал и решил:
— Есть у меня зодчий, что возьмётся воплотить в жизнь эту церкву.
— О, — сдержанно отреагировала Дуня, чувствуя подвох.
— На Оке поставим, — решительно добавил Феодосий. — В память доблести жителей Алексино. Ты же князю насоветовала?
— Ну-у, я думала о мемориале, а он меня послал... — Дуня задумалась, к какому владыке её князь послал, а Феодосий уже отреагировал:
— Правильно послал, — уверенно кивнул он и боярышня хихикнула. Правда тут же изобразила величайшую внимательность.
— Что за язычество? — не понял веселья боярышни старец. — Какой-такой мемориал?
— Памятная стена с увековечиванием сражающихся жителей или стела…
— Хватит! Не хочу слушать ересь! Вот! — он вновь потряс листком. — Вот она, память!
Дуня покивала и предано посмотрела на него, радуясь, что не разболтала о Фьораванти, а то услали бы его на Оку.
— Чего-то ты тихая, — подозрительно сощурился Феодосий. — Натворила чего? Так признайся, — ласково предложил он. — Поругаю и отпущу грех.
Губы Евдокии чуть дрогнули в улыбке, но взгляд она опустила :
— Ничего я не натворила. Когда бы я успела? — искренне возмутилась Дуня.
— Ладно, благословляю тебя на добрые дела!
Боярышня смиренно приняла благословение, чувствуя себя светлой, полезной миру и людям. Возвышенное состояние прервало бормотание Феодосия:
— Знаю, что иные дела ты не мыслишь, а если творишь зло, то по недомыслию или скудоумию.
Евдокия ответила обиженным взглядом и широко распахнутыми глазами. Она ещё решала, как ответить, а старец уже махнул рукой, выпроваживая её.
Поджав губы на Василисин манер и бухтя себе под нос разные умности насчет недоверия к ее способностям, боярышня быстрым шагом пересекла монастырский садик, чуть ли не бегом добежала до кремлевских ворот, и плюхнувшись в бричку, велела ехать домой.
А дома горел спор о том, кому сопровождать Дуню в поездке. Всё же не к себе в имение едет и даже не к родне.
— Может, Светлану попросить? — предлагал Еремей.
— Куда она с дитем поедет? — шипели на него женщины.
— Сама бы тогда ехала, — огрызался боярин на невестку.
— Как же я дом оставлю! — возмущалась Милослава.
— Васька, езжай ты, растряси жирок, — дразнил он ключницу.
— Пропадешь без меня, — безапелляционно отвечала ему Василиса.
Потом домочадцы перебирали остальных женщин, живущих в доме, но все они никогда никуда не ездили дальше имения, а если их куда вывозили, то в качестве груза. Перепуганные перспективой отправляться куда-то из дому, женщины падали на колени и молили не гнать от себя. Вконец раздражённый дед обещал всех посадить на хлеб и воду.
— Ну, чего ты прячешься в уголочке? — обратился он к Дуне.
— Смотрю, как ты дурью маешься, — усмехнулась она.
