Дуня прошла внутрь, осмотрелась и предпочла остаться снаружи. Ей не нравились низкие потолки и закоптившиеся стены с потолком. А ещё окошечко было заколочено. Лавки, стол, сама печь… она ничего не увидела в темноте, да и не стала разглядывать. В Доронино крестьяне жили намного богаче.
Начало темнеть, когда вернулся отряд с вызволенными из плена людьми.
— Еленка? — позвала Евдокия, подбегая к одним саням, потом к другим.
— Дунь, ты что ли? — вяло отозвался девичий голос.
— Я!Жива? — подбегая к ней спросила она и намного тише:
— Тебя не тронули?
Губы боярышни плаксиво скривились, но головой она отрицательно мотнула.
— Тогда задирай нос и гордо спрыгивай с саней. Пусть все видят, что ты прежняя.
— Я прежняя! Но показываться никому не буду.
— Слушай, не спорь… — зашипела Дуня, но тут боярышня подалась к ней и отодвинула платок от лица.
— Ого! — воскликнула она. — Боевое ранение, — специально чуть завистливо протянула Евдокия, и это подействовало: вЕленке сразу дурь взыграла, она выпрямилась и зло выплюнула:
— А я ему всю морду расцарапала! И глаза подлые выдавила бы, если бы.., — она коснулась опухшего лица и гордо перекинув с одного плеча на другое свою роскошную косу, прикрылась платком.
— Амазонка! — подбодрила её Дуня, оглядывая держащихся рядом женщин.
Всем досталось, но потухших взглядов не было. Испуганные, готовые плакать, но не безжизненные.
— До постоялого двора ехать долго… придется нам ночевать здесь. Обустраивайтесь, а поутру выберемся отсюда, — громко объявила Евдокия, а у Еленки тихо спросила: — Ты домой или?
Боярышня часто задышала, кусая губы.
— Дунь, а что ты посоветуешь? — едва слышно спросила она.
— Не знаю, зачем ты к князю ехала, — так же тихо отвечала ей Евдокия, — но я бы продолжила путь, чтобы не возвращаться бедной жертвой. Сама знаешь, какие слухи пойдут. Пусть лучше тебя бешеной или упрямицей назовут, чем битой и обесчещенной.
Еленка вновь коснулась синяка, потом выпрямилась и рявкнула на своих:
— Чего расселись, клуши? Быстро в дом! Ночевать там будем, а завтра в дорогу.
— А как же батюшка-боярин… — жалобно спросила одна из мамок.
— Сообщить же надо… — поддержала ее другая.
— Подарки-то отняли… — плаксиво заметила третья.
Дуня отошла в сторону, предоставляя Оболенской самой разбираться со своими людьми. Но когда Еленка начала хищно оглядываться в поисках своего груза, то Дуня вмешалась.
— Не советую требовать у воинов их трофей.
— Это моё! — набычилась Оболенская.
— Ты не смогла своё защитить, — осадила её Дуня, уже жалея, что разбудила в ней боевой дух. — Не будь дурой, радуйся, что жива и избежала судьбы невольницы.
— Но… — не ожидавшая от поддержавшей её Дорониной отповеди, Оболенская растерялась.
— Еленка, твоя жизнь стоит дороже, — произнесла Дуня так, чтобы все слышали.
— Но отец…
Дуня приблизилась и чуть приобняв боярышню, прошептала ей на ухо:
— Ты его самое ценное сокровище. А если это не так, то знай, что вскоре ты создашь свою семью, станешь мамой и тебе решать, насколько достоин твой отец быть дедом твоим детишкам.
— Ты… чушь говоришь. Как же я могу… — отшатнулась от неё боярышня.
— Может и чушь, — покладисто согласилась Дуня, отмечая, что Еленка шокирована услышанным. — Ладно, мне надо позаботиться о своих людях, а тебе о своих.
Боярышня Оболенская какое-то время сидела и думала, не обращая внимания на волнение ближних, повторяя про себя Дунькины слова и наблюдая, как она отдаёт распоряжения. Взгляд Еленки зацепился за суетящихся женщин, которых послали с ней вместо того, чтобы нанять больше охраны, и она поняла, что свою жизнь надо брать в свои руки.
«Ну теперь вы у меня все попляшете!» — решила она, гневно раздувая ноздри и,выпрямившись, начала гонять своих людей.
Евдокия всю ночь провела в санях, укрывшись шкурой и овчинным тулупом Ванюшиного дядьки. Брат и Олежка лежали рядом, прижавшись к друг другу. Вроде бы все даже поспали, но проснулись разбитые и с радостью покинули деревню.
Местные крестьяне провожали своих спасителей низко кланяясь. Гаврила сказал, что им вернули украденное и по мелочи они даже в прибытке оказались. А побои никто не считал, не до того было. Люди радовались, что их миновала рабская доля на чужбине.
Семье с хутора досталось сильнее деревенских, но они тоже больше думали о будущем, чем о том, что случилось. Может у них не хватало сил переживать о произошедшем, а может, уже не чаяли вернуться домой, а тут услышали, что дом цел и дочка жива-здоровехонька. Если бы глава семьи со старшими сынами не были избиты, то семья в ночь рванула бы к дому, но дождались утра и вместе с караваном боярышни отправились к себе.
Добрались до хутора намного быстрее, чем давеча ехали от него к деревеньке. Дрёма с Даринкой не ленились, прибрались во дворе и с радостными улыбками встретили Евдокию и Ивана Вячеславичей. Малышка же с криком раненой птицы бросилась к матери и вцепилась в неё, трясясь всем телом, позволив себе выплеснуть весь пережитой ужас.
