Одна из нянек увидела Доронину и начала причитать, что её голубица-боярышня убилась. Дуня, зная цену подобному вою, оттолкнула её и быстро подошла к Оболенской, думая пощупать пульс, но Еленка находилась в сознании. Её глаза шало смотрели на окружающих, рот был приоткрыл, а руки сжимали скобу, крепившуюся ранее к основе паруса.
— Жива. Поднимайте её в покои, — выдохнув, скомандовала Евдокия, но мужчины замялись. — Быстро! Пошевеливайтесь! — прикрикнула она, отсекая лишних людей. — А вы куда?
— Помрёт боярышня? — раздался вопрос от сопровождающих.
— Отмолим, — отрезала Дуня и поспешила следом.
Князя не было видно, как и брата с его пестуном. Похоже, что их больше интересовали развалины буера, чем здоровье Еленки. Дуня не сомневалась, что Оболенскую остановила авария. Либо она наехала на колдобину — либо парус вырвался из рук. Была надежда, что её затормозил снежный занос, но малая.
— И куда тебя понесло, — тихо ругалась Дуня, освобождая Еленку от одежды и ощупывая её тело.
Даринка стояла раскинув руки в стороны и удерживала подвывающих ближних боярышни, желающих помолиться подле неё и по своему разумению оказать помощь. К сожалению, их помощь заключалась в прикладывании иконы к синяками и целовании, обрызгивании святой водой, окуривании травами, обмазывании чьим-нибудь помётом. Но это всё от нервов. Потом нашлись бы рецепты получше, и до травницы дошли бы, но сейчас мамки только мешали.
— А-а-а, — тихо простонала Еленка.
— Где болит-то? — продолжая ощупывать тело, мягко спросила Дуня. — Вроде бы ничего не сломано, но ушибов много.
— А-а-а, — снова застонала Оболенская.
— Головой ударилась? Тошнит? — Дуня попыталась развязать завязочки на шапке боярышни. — Ты меня вообще видишь? Слышишь?
— А-а, — повторила Еленка, вцепившись в её руки.
— Ясно, убогой стала, — тяжко вздохнула Дуня, отступив.
— Сама ты убогая, — простонала Оболенская и разрыдалась, отчего её лицо стало пунцовым.
— Ну чего ты… давай шапочку снимем, а то ты взопрела.
— Коса…
— Чего… — начала Дуня и только сейчас обратила внимание, что роскошная коса у Оболенской стала намного короче и вроде бы тоньше. Из-за того ли, что она расплелась и измочалилась или…
— Ох ты ж, муха-цокотуха! — ахнула Евдокия, поняв, в чём дело, а Еленка завыла, закрывая лицо ладонями. Её вой немедленно подхватили няньки, а Дуня засмеялась, но вскоре расплакалась от облегчения. Оболенская страдала из-за потери накладной косы. И признаться очень хорошего качества косы.
— Ну чего ты рыдаешь, дуреха, — едва справившись со своими эмоциями, Дуня начала успокаивать боярышню. — Жива, не покалечилась, так радуйся. А косу новую купишь.
— Ты не понимаешь, — взвыла девушка.
— Да куда уж мне, — хмыкнула Евдокия и со вздохом, ласково погладила Еленку по голове.
Какое-то время было потрачено на пожалеть и приголубить, потом Дуня щедро обмазала Еленку мазью от ушибов и напоила снотворным. На всё про всё ушел весь остаток дня.
Весь следующий день горожане приходили к княжьему двору, чтобы выразить своё восхищение первой «летчицей-испытателем». Ну, это так её прозвала Дуня, но все согласились, что Оболенская летела, обгоняя птиц.
Добросердечные дмитровцы приносили боярышне подарки, желая ей поскорее встать на ноги. Еленкины мамки преисполнились важности и ходили туда-сюда гордыми павлинихами, передавая добрые слова и дары.
Сама Оболенская расцветала на глазах и, несмотря на болящее от ушибов тело, лежать более не собиралась. Ей страстно хотелось явить себя народу. Евдокия не стала удерживать её и на следующий день Еленка торжественно вышла во двор.
Её мамки предупредили людей, что боярышня вскоре покажется, и сердобольные горожане дожидались её.
Оболенская пригласила Евдокию выйти вместе с ней во двор, чтобы та увидела её триумф. Дуне было интересно, и она не стала возражать. В конце концов княжий человек передал ей, что буер будет починен и возвращен ей. Скорее всего, это сделают во время Еленкиного явления себя народу.
Они вышли вдвоём, улыбаясь. Оболенская накрыла голову легким платом, края которого закрывали плечи, а сверху надела шапочку. Люди шумно приветствовали её, а после вереницей понесли новые подарки. Кто-то вручал мазь от всех болезней, кто-то горшочек с мёдом, кулёк с орешками, пироги, ленточку, бусы, гребешок… Дарили от души, кто чем был богат и считал хорошим подарком для девушки, но главное, что всем хотелось сделать приятное Еленке.
Дуня с удивлением посмотрела на подходящего Юряту, держащим в руке свой подарок. Во дворе как раз появился князь и княжьи слуги засуетились, выволакивая что-то на всеобщее обозрение. Получалось, что Юрята преподнесет свой дар не последним, а перед князем. Юрий Васильевич пока оставался в стороне и улыбался.
— Елена Ивановна, ты обронила, — неожиданно для Оболенской и для Дорониной произнёс Гусев. Еленка как раз бросила полный довольства взгляд на князя, удовлетворенная тем, что он видит, какое почтение ей оказывают люди. Потом посмотрела на своего очередного дарителя.
— Я говорю, ты обронила… — взволнованно повторил Юрята и протянул что-то завернутое в шелковый отрез.
