В глазах двоится. Сущности заплатили за мое «нечаянно». Альба отомстила мне. Теперь она может по праву носить белую форму. По праву обнулять. И только жить – без права.
– Как ее накажут? – Я не называю имени – боюсь подавиться.
– Наверное, учет. Вам всем. – Рене затягивается и передергивает плечами. – А вот Оскару… Здесь сложнее.
– Она заслуживает более жестокого обращения.
– А ты?
Я вдыхаю сигаретный дым.
– То, чего заслуживаю я, погребено в старом мире.
– Ты несправедлива к себе.
«Перестань жить прошлым», – просил Ник. Но как перестать, если кроме прошлого у меня ничего нет?
– Есть и хорошие новости. – Рене стискивает перила. – Два человека уцелели. Две сущности. У нас получилось их излечить.
– Кто? – цепенею я.
– Марк и Вилли.
Вилли. Я рада за Эмили. Она всегда верила, в отличие от меня.
– Почему им… повезло?
– Твои родители работают над этим.
– Подождите, – моргаю я. – База данных Марка на сервере преступников. Его мы не удаляли.
– За хулиганство истории болезней не переносят, а недавний инцидент… Мы не успели. Как выяснилось, не зря. Будет кого обследовать. – Утешительница бросает сигарету в пепельницу, прикрученную к перилам. – Насчет вас, Последних… Ваши базы данных хранились на том же сервере. Но вы не сущности, вы сильнее. Поэтому выжили. У тебя появился шанс вылечиться, Шейра. Принимай карму, не нервничай. Для больных планемией форматирование пошло на пользу.
– Вы соображаете, что говорите? Не нервничать?
– Для начала вовремя пополняй запас, – выдыхает Рене. – Я не буду утешать. Если… если тебе сложно – держи. – Она протягивает мне флешку. – Это вирус, стирающий память. Иногда без прошлого легче быть смелой.
– Но оно ведь никуда не денется, верно? – вскидываю я брови. – Мне бы машину времени или что-то вроде того.
– Возьми, Шейра. Решишь выкинуть в реку – пожалуйста.
– Спасибо. – Помедлив, я прячу подарок в карман.
– И прости за… Ну, ты понимаешь. Они подозревали вас, но не успели докопаться до истины.
– Жаль.
Рене кивает и, не поднимая глаз, скрывается за дверью отделения. Я остаюсь на лестнице – думать о том, кто учил меня прощать, и о том, какой плохой ученицей я была.
Второй блок, палата, шаги в коридоре – все идет рябью, словно река, потревоженная камешком. В город нас увезли утром, когда мы попрощались с умершими. Их заносили в кабины, а мы наблюдали.
Ника и Эллу пронесли в метре от меня. Они были рядом, но уже не мои. И вроде бы я говорила с ними недавно, но – прошла вечность.
Я не плакала, нет. И не помню, чувствовала ли что-нибудь. Я просто была. Просто стояла. Просто смотрела, и, когда сказали, прижала ладонь к груди.
Кто-то завизжал. У кого-то началась истерика. Кто-то потерял сознание. Мы скорбели. Каждый – по-своему.
А я была. И ничего больше.
После всего нас, больных планемией, отправили первым поездом в город. Во второй блок. Мы отдалились от грани и упали в лапы мохнатого монстра по имени Нормальная жизнь. Он баюкал нас, клялся, что нам понравятся его заточенные когти, а мне хотелось обратно. К грани.
Ольви положили в другое отделение – на обследования. Альбу – в мое. К счастью, мы были в разных палатах.
У меня нет соседей. Это тоже к счастью.
Я почти не включала планшет: все заголовки в Сети кричали о произошедшем. Кир звонил не переставая. Конечно, он бы примчался, но я попросила Утешителей не пускать его.
Мне тяжело возвращаться в ту ночь. Я объясню ему. Обязательно.
Но – позже.
И вот я вновь в белой форме. За окном клубятся сумерки. Лампочка на потолке следит за мной, не моргая. Кровать обнимает меня одеялом и подушками. Я наклоняюсь за тапками, но нащупываю лишь шершавый кафель.
Палаты не разрешают жертвам отлучаться. Они не любят одиночество.
Кто-то стучится. Не дождавшись ответа, входят родители.
Должно быть, мы не виделись сто лет. Они сливаются с серыми стенами. Руки – в морщинах. Их будто скомкали и разорвали, как визитки с телефоном стоматолога, а потом, когда разболелся зуб, торопливо склеили. Перемотали скотчем, но некоторые кусочки так и не нашли.
– Как ты? – шепчет папа, косясь на мой индикатор. – Да ты молодчина, почти зеленый!
– Я стараюсь не нервничать.
Звучит как шутка. Мы улыбаемся, но глаза по-прежнему серьезны.
Мама садится на край кровати и задерживает дыхание, точно надеется, что легкие преобразуют кислород в нужные слова. Папа застывает у окна. Мы молчим, отчаянно цепляясь за тишину.
– Шейра, – наконец отваживается мама. – Мы пришли, чтобы извиниться.
– Вам не за что извиняться, – отрезаю я. – А вот мы заслужили обнуление.
– Вас поставили на учет, – качает она головой. – Обнуление заслужил только один.
– Когда?
– Через неделю.
Да, Оскар виноват, но мне страшно даже представить, что с ним творится сейчас. Прошлое, настоящее, будущее – он проиграл везде. Вместе с Атлантидой утонули его мечты. Тридцать пять лет он бьется о стену, а на ней ни царапины. Сам же – едва шевелится.
– Есть новость, – сообщает папа. – Мы поняли, почему выжили Марк и Вилли.
Сердце пускается в пляс.
– Почему?
