Девушка не ответила, сжав кулачки так, что из-под ногтей засочилась кровь, Кити, не отрываясь, смотрела на мечущуюся по арене гибкую долговязую фигуру. Элеум, прыгала и крутилась, словно попавшая на горячие камни блоха, раз за разом ускользая от огромного монстра. Тварь ревела, кричала, стонала, топала огромными стальными ножищами. Встроенные в механические лапы копья и пилы взрывали песок, выбивали осколки и высекали снопы искр из высоких бетонных стен манежа. Неожиданно чудище ускорилось, и чудом увернувшись от удара многосуставчатого манипулятора не сумевшая избежать столкновения с сегментированным, стальным хвостом Ллойс, снова покатилась по арене. Скрипнув зубами, Кити покосилась на заставленный закусками стол. Там среди блестящих серебряных блюд и тонких до прозрачности тарелок и чашек лежало то, что девушка желала сейчас больше всего на свете. Полимерное тело пистолета притягивало взор, манило, сбивало с мыслей. Пять шагов. Пять больших шагов, и он окажется у нее в руках. С такого расстояния она не попадет в монстра, но, если кинуть его Элеум? Это поможет? Наверняка, поможет… Кити видела, как наемница подпиливает кончики пуль, слышала ее объяснения, что подобная пуля делает с незащищенной броней плотью. Болт потом очень ругался, кричал, что нельзя такие ужасы рассказывать детям, на что Ллойс как всегда…
— Даже не думай… — Неожиданно прогудел стоящий позади девушки Мрак.
Тяжелая рука Оператора опустилась на плечо Кити. Сильные, жесткие, как стальная арматура, пальцы больно впились в сустав.
— Секунду назад Клавикус получил форсаж — смесь из боевых стимуляторов для органики, подключение резервных батарей для всего остального. Твоя подруга уже труп. Зря я на нее поставил… — Бородач усмехнулся. — Действительно дура. Думала, мы ей поверим. Возможно, она говорит правду. Может, она действительно не шпионка и не работает на Брокера. Но мы не можем рисковать. Так что, смирись, девочка. У тебя теперь новый хозяин. Я. И очень скоро ты будешь мне благодарна. Очень благодарна. За каждую порцию пищи. За каждый глоток воды. За каждый вздох. Ты меня поняла?
Пальцы наемника сжались сильнее, и Кити невольно вскрикнула.
— Мрак… — раздраженно колыхнув подбородками, толстяк повернулся к телохранителю. — Она, пока что, моя гостья.
— Да. — Рука бородача расслабилась. — Да. Извини, Финк.
— Сука жульничает! — неожиданно закричала Ликана. — Гребаная сука, жульничает! — От волнения женщина выпустила из рук планшет, и тот сверкающей пластиковой каплей полетел на арену.
Мрак грязно выругался. Финк хмыкнул и, отвалившись на спинку своего кресла, сложил руки на огромном животе. Обрадовано ахнувшая Кити подалась вперед.
Во всем есть ритм. Какая разница, что ты делаешь? Ешь, спишь, воруешь, занимаешься любовью, куришь травку или стреляешь в лицо своему лучшему другу? Во всем. Есть. Ритм. И цикл. Закат-рассвет, зима-лето, жизнь-смерть. Главное, его почувствовать. Нащупать тем внутренним чутьем, что есть у каждого живущего. Впустить этот ритм в себя и стать его частью. И тогда еда станет вкуснее, любовь слаще, а любой бой превратится в игру.
С глухим рычанием увернувшись от очередного замаха исполинской лапы, Элеум оскалилась в недоброй усмешке. Она не уважала Вэя. Да и как можно уважать маленького сморщенного, будто сушеная слива, желтокожего, узкоглазого старика, который каждый день лупит тебя до полусмерти палкой, постоянно выливая на тебя целые ушаты непонятной ахинеи. Четыре года. Девочка в рабском ошейнике, и древний, готовый, казалось, развалиться от любого чиха дед с палкой. Игра была простой. Он бьет — она уворачивается. Вэй был ее первым учителем. Иногда она думала, что обязана жизнью этому смешному старику. Именно он почему-то выделил ее из толпы остального мяса. Именно он начал оставлять ее вечером на площадке, когда охрипшие от крика ланисты разгоняли других по клеткам. Именно он преподал ей первый урок. Ритм и боль. Сейчас, спустя годы она начала осознавать всю мудрость слов старого желтокожего садиста. Но все равно, считала Вэя говнюком. И ничуть не жалела о том, что свернула ему шею. Старому хрену было под сотню, старик недавно пережил очередной удар, стал сильно хромать, и у него почти не двигалась левая рука. А ей едва исполнилось двенадцать. И у нее был нож. Ну, почти нож. Спрятанная в рваном тряпье, сделанная из подобранного по случаю осколка твердого пластика заточка сломалась после пятого или шестого удара, но молодость, все равно, победила старость. И это тоже был ритм. Цикл.
