– Почему я ничего не слышал?
– Потому что ее урезали до неузнаваемости. Датчане косятся на северного соседа и начинают обезьянничать. Все факты редуцируются до слухов и объявляются фейками. А наше правительство тоже научилось – теперь они сами распространяют фейки от чужого имени, чтобы потом их опровергнуть.
– Невозможно поверить, – в десятый раз повторил Стальберг. – А у вас есть фотографии? Какие-то материальные доказательства?
– Я знаю, где находится бойня. Знаю, где свиноферма. Хелена ранена, у нее инфицированная рваная рана на руке.
– Недостаточно.
Вот этого Ландон и боялся.
– Мы знаем, что…
– Вы утверждаете, что шведское правительство вытаскивает полных людей из домов, держит их взаперти на свинофермах…
– В нечеловеческих условиях, – подсказал Ландон.
– Держит на фермах в нечеловеческих условиях, а потом уничтожает на бойнях? Я правильно понял, доктор Томсон-Егер?
У Ландона заболела голова так, что помутнело в глазах. До сих пор в ушах стоял нечеловеческий крик на бойне в Укерё.
– То есть вы утверждаете, – повторил Стальберг, – что происходит систематическое уничтожение людей, не подходящих под… э-э-э… под установленные правительством телесные нормы? – И опять: – Я правильно понял? В Швеции происходит тайный геноцид населения с избыточным весом и никто про это не знает?
Ландон сжал кулаки с такой силой, что ногти впились в ладони.
– Я понимаю, что это звучит безумно…
– Это вообще не звучит, молодой человек. Это немыслимо.
Последняя надежда улетучивалась на глазах, как дымок от давно погасшего костра.
– Послушайте, после того как Партия Здоровья пришла к власти, моя девушка доголодалась до смерти. Они кормили ее своими средствами для похудения, хотя она весила сорок килограммов. Теперь Хелена. Вы можете повторять сколько угодно ваше “немыслимо”, но я сам видел эти грузовики. Я был на бойне. Они стараются убрать последних перед выборами, чтобы на весь мир заявить о победе над эпидемией ожирения. Стокгольм, свободный от жира. Страна, свободная от жира.
Стальберг молчал.
– Я спас одного человека. Одного-единственного. Из многих, из тысяч. Но дальше я ничего не могу сделать… – Он лихорадочно подыскивал убедительные слова, не нашел и сдался. – Наверное, на вашем месте я бы тоже не поверил. В это трудно поверить. Если вообще возможно.
Отвел глаза от физиономии Стальберга и посмотрел на звездно-полосатый флажок в углу. Сколько же сейчас времени в Нью-Йорке? Шесть часов разницы… о черт, там семь утра…
– Прошу прощения за столь ранний звонок, – вяло пробормотал он. – Совсем не подумал о разнице во времени.
Секундное молчание, и Ландон вздрогнул так, что чуть не свалился со стула. Стальберг захохотал во весь голос.
– Вы звоните… – начал было он и опять разразился хохотом. – Вы звоните и рассказываете, что шведские власти устроили в своей стране геноцид, и при этом извиняетесь за ранний звонок?
Смех постепенно угас. Стальберг шумно вздохнул.
– О боже… если все, что вы сказали, содержит хоть зерно…
– Не зерно.
– И как долго это происходит?
– Скотовозы? Хелена получила вызов в мае.
– А что люди говорят? Никто даже не поинтересуется, что происходит в стране?
– Конечно, кто-то, может, и интересуется. Но кампания продолжается четыре года. Вы же наверняка слышали…
– Само собой! Юхан Сверд – уважаемый глава государства.
– А толстяки… простите, тучные люди не протестуют. Они сломлены. У них уже давно нет голоса в общественном пространстве – почти все на стороне партии и ее лидера. Даже операции на детях вполне добровольны. Родители отправляют детей под нож, хотя риски известны всем. Считают, что такой риск, если и есть, все же меньше, чем опасность детского ожирения. Люди словно околдованы…
– Околдованы? Думаю, просто боятся не вписаться в тренд.
– Вы наверняка правы. Мы мало что знаем про массовое сознание. Что касается меня – я и не хотел бы знать больше.
– Чего они боятся? Что с ними что-то может случиться?
– Наверное. А возможно, друг друга. Боятся заразиться.
– Невероятно, – повторил Стальберг. Почему-то шепотом.
Молчание, нарушаемое лишь тихим, почти незаметным жужжанием компьютерного вентилятора. Головная боль не прошла, но в кои-то веки остановилась на приемлемом уровне.
– Где мы можем встретиться?
– Что?!
– Я прилечу во вторник, самое позднее – в среду утром. Какой рейс подвернется. Где мы встретимся?
– Я могу приехать за вами в Арланду, но…
– Вот и отлично.
Из Ландона точно выпустили воздух.
