Он уговаривал себя, что каких-то десять – двадцать ступеней – и всё, что именно эти ступени окажутся последними, а дальше пол. А там он уже покончит со всем этим издевательством! Поэтому всякий раз отходил от края и спускался дальше. Тут же забывая эти ступени отсчитывать. И не ощущал больше, что где-то над головой крыша, что сбоку стена, что вообще есть дом. Тьма больше не теснилась в стенах. Она просто стала всем. Единственным, что существовало. И, наверное, она хотела, чтобы и он стал ею. Потому что Женек не знал уже, его ли слова слетают с губ:
– Через черную-черную ночь… идет черная-черная лестница… в черную-черную бездну…
И потому что бездна показала ему вдруг сундук.
Большой и угольно-черный, он появился вместо новой ступеньки. Женя замер. Сундук стоял так, словно дно его покоилось на полу. Значит, он дошел?
Крышка была отворена. Сундук, слабо поблескивая коваными скобами и креплениями, перегораживал весь проход. Женя глянул на руки – и они казались освещенными, точно откуда лился лунный свет. Он уже запрокинул голову, как свет мелькнул в чреве сундука. И тут же из него донесся голос.
Женек склонился над ожившим сундуком и заглянул внутрь. Словно через дверной проем увидел зеленые заросли, «Школьника», отдыхающего в них, красавицу Русю и готового к дороге Везунчика. Посмеиваясь, она звала его:
– Выходи уже! Хватит! Всё-всё, желание исполнено. Пошли, дурачок! Я вижу тебя, хватит там сидеть.
И Везунчик, заливисто звеня, поддакивал.
Женя слышал, как шелестит трава, как ветер жужжит меж спиц Везунчика, как шумит тихо дорога и озеро еще дальше. Ветер обдувал лицо, и запахи дикого поля щекотали нос. Тьма отступила, буквально исчезла, он уже был там. И какое это было облегчение, какое счастье!
Однако краем глаза он заставил себя увидеть этот самый дверной проем. Он увидел черные стенки сундука, увидел руки, держащиеся за край, – они были все такими же бледными, пыльными собственными тенями. И он увидел тьму, затаившуюся за спиной. Казалось, она осторожно протягивала руки, чтобы, аккуратно подталкивая, помочь ему залезть в сияющее счастьем нутро сундука.
И тогда он отпрянул назад. Явственно ощутил, насколько тьма щетинисто-мохната. Она заклубилась вокруг, вновь заполняя собой все. Женек уперся ногой в стенку сундука, что, не прекращая, звал голосом Маруси. Напрягся, проклиная все черное-черное, и отодвинул его. Затем еще. И сундук неожиданно опрокинулся и полетел, кувыркаясь, вниз… по лестнице. И исчез беззвучно во мраке.
Туда же направился и Женя. Но не пошел, а побежал. Терпение лопнуло погибшей струной, и он побежал. Не потому даже, что его мучили жажда и голод, он просто невыносимо хотел конца. «Любого!» – смело думал он, но вряд ли был готов. Он выберется – жила в нем надежда, – или его спасут, или пожалеют и отпустят, или хотя бы уложат спать, и он не поймет, что…
Безумно быстро он стучал ногами по ступеням, но не слышал ни звука. И оттого казалось, что бежит ужасно медленно. В какой-то момент решил даже, что бежит вверх, – ноги теряли силы, и он тяжело дышал. И все-таки верил, что, если не сбавит скорость, то лестница не успеет отрасти, и ступеньки кончатся.
А затем он чуть не налетел на дверь. Невысокая, узкая, она чернела на пути. Надежда забилась под ложечкой. Женек подошел ближе. Массивная дверь приоткрылась, впуская свет. И звуки.
Он тут же их узнал: крики и ругань мальчишек, топот десятков ног, звон резинового мяча и шум улицы. Они откликнулись в нем мучительной горечью и диким желанием вычеркнуть деревню из памяти, вообще из реальности вычеркнуть. И только спустя пару мгновений Женя разгадал в этой странной двери все тот же сундук, поставленный на торец.
Дверца еще раскрывалась, дыша жаром, потом и пылью, а он уже пнул по ней. Сжав кулаки и завопив что есть злости, столкнул сундук. И тот снова поскакал по ступеням. Однако в этот раз оглушительно гремя и содрогая лестницу, тьму и ночь. Женек прикрыл уши, сомкнул челюсти, чтобы не стучать зубами, и, не устояв, сел на пятую точку.
Когда все стихло, вернулся на ноги с трудом, ощутив внезапно всю усталость. Хотелось свалиться обратно и тихо пореветь, завывая: «Мама, папа, разбудите меня…» Он знал, что сундук явится и в третий раз, но не знал, что предложит, сможет ли он снова ему отказать. И стоит ли? Может, это и есть выход, дверь, портал. Да как угодно, лишь бы путь на свободу.
Он поплелся вниз, думая о Русе. Зашла ли она следом? Испугалась ли его исчезновению? Поняла ли, что он в беде? Догадывается ли вообще кто-нибудь, что он в беде? Сестры, мама, бабуля… дед? Едва начавшись, мысли оборвались. Под ногой не оказалось ступеньки, и он полетел вниз.
Прошла секунда, уместившая парализующий испуг, удивление, светлое облегчение и ожидание боли, – и Женек рухнул на пол. Коленки и локти пронзила боль, лоб ударился о кисти. Слезы выступили на глазах, но он приказал себе вытерпеть. Боль еще не стихла, а он уже учуял странное. Чувствовал, что лежит на твердом и деревянном, но что-то сдавливало по бокам, нависало над головой. Теснота посреди пола.
