Прямо за столиком столичного кафе средь бела дня умирает Валерия Федоровна Кудимова. Следствие быстро выясняет, что непосредственно перед смертью в том же кафе она встречалась с двумя молодыми особами – американкой Лаурой Кортиной, установленной сотрудницей ЦРУ, и русской Викой Спесивцевой, работавшей только на саму себя. Кто из этих двоих погубил ее? А может, был кто-то третий? Или, возможно, причина и разгадка смерти Кудимовой кроется в прошлом – в тех баснословно далеких временах, когда по улицам разъезжали синие троллейбусы и «Волги» с оленем, поэтические чтения собирали стадионы, самой почитаемой профессией был космонавт, а две сверхдержавы, США и СССР, сплелись в смертельной схватке, угрожающей гибелью всему человечеству…
© Литвинова С. В., Литвинов А. В., 2015
© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2015
Когда женщина неожиданно умирает прямо за столиком твоего кафе, это наводит на подозрения.
Но когда этой женщине под восемьдесят, ничего особо странного в этом, согласитесь, нет.
Хотя жалко, конечно.
Странно другое: почему, едва мы сообщили об этом факте в полицию, поведав, разумеется, о ее фамилии-имени-отчестве (из документов в сумочке) – Кудимова Валерия Федоровна, – к нам в кафе нагрянуло такое количество людей в штатском, какого я никогда в жизни не видел.
И это были не менты.
Они собрали у всех нас паспорта, общаться друг с другом запретили.
Двое строгих штатских принялись просматривать записи с видеокамер. Двое других устроились в кабинете директора и всех по очереди стали тягать на допрос. А третья парочка беседовала с персоналом за одним из дальних столиков.
Меня стали опрашивать первым. Не случайно: я все время на арене. И столик, за которым сидела старушка, расположен в поле моего зрения – хотя он и самый дальний от меня. Поэтому хоть краем глаза, но я почти все время видел, что там происходит.
Я им, ребятам в штатском, все без утайки рассказал. Итак, сначала эта старая тетя, покойница, которую от нас увезли прямо в морг, сидела с молодой девчонкой. Они пили капучино и разговаривали. О чем – я, конечно, не слышал. Но девчонка-собеседница, сказал я им, была похожа на иностранку. Точнее даже, конкретно на американку.
Они сразу схватились: с чего я взял. Я им поведал о своих соображениях – заранее для себя продумал, как объяснить, почему я решил, что девчонка – экспатка: во‑первых, она была толстоватой и, главное, не сильно за собой следящей. Наша бы в таком прикиде в кафе на Кутузовском сроду не поперлась: изъеденный маникюр, босоножки без каблуков, ноль макияжа. Русские кадры – они всегда помнят, что к ним в любой момент может подскакать принц на белом коне. А этим все пофиг. Они, америкоски, всегда разделяют: сейчас я иду с подругой встречаться или, там, работать, или на экскурсию. И тогда мне плевать, как я выгляжу. И всем вокруг должно быть совершенно фиолетово. А если я собираюсь на свиданку или отправляюсь вечером снимать в бар мужика – вот тогда я сделаю причесон, лицо наштукатурю, чулочки со стрелками надену.
Эти двое (из ФСБ они, что ли?) внимательно выслушали мои построения, один чего-то даже в блокнот чирикнул. А потом я им и говорю: «А, главное, почему я решил, что она американка, – когда она к столику своему мимо меня проходила, по телефону разговаривала по-английски, и явный она была нэйтив спикер, причем говорила конкретно с американским акцентом». Они сразу прицепились: откуда это я отличаю штатовский акцент от любого другого? А я: потому что говорила она так, что непонятно ни фига, одно бурление: мур-мур-мур да бур-бур-бур. Но допрашивающие оказались въедливыми ребятами. Говорят мне: а у тебя-то самого как с языком? Может, иностранка с австралийским акцентом говорила? Или, допустим, валлийским? И тогда я им довольно точно продемонстрировал Australian accent, они даже посмеялись. А потом American accent. «Ну, ты артист», – сказал первый, вроде как восхищенный.
Дальше я им рассказал, что просидели старушка с этой американочкой минут тридцать-сорок. Заказали только по бару: одна латте, а вторая – капучино с корицей. О чем конкретно они трындели, я не слышал. Равно и на каком языке. Но, по виду, беседа была мирной и доброжелательной.
– Кто-нибудь из них другой особе что-либо передавал? – спросил первый.
– Или, может, в кофе что-то насыпал? – перебил второй.
– Не знаю, – ответил я, – не видал ни того, ни другого. – И продолжил свое: – А потом американочка ушла, первой. И старушка вроде засобиралась. Подозвала Маринку-официантку и попросила счет.
– Платила за все пожилая гостья? – специально уточнил первый.
– Да, и иностранке это, похоже, понравилось. Она удалилась, и тут к покойнице подсела, как специально, другая молодая девка. Я даже подумал, – говорю им, – в первый момент, что эта тетенька старая – преподша, и она здесь зачеты принимает. Хотя, с другой стороны, какие могут быть зачеты у американки? Вот со второй особой, – заметил я, – разговор у пожилой леди пошел иной. Эта вторая девка на старушку в буквальном смысле наседала. Что-то требовала от нее. Что-то резкое прямо в лицо бросала.
– А что конкретно, вы слышали?
– Нет, – говорю.
– А как же вы можете судить, что – резкое? Что она, как вы утверждаете, в лицо обвинения бросала?
– Кому, как не вам, знать, – усмехаюсь, – что язык тела, жестов и мимики является не менее, а порой гораздо более информативным, чем вербальное общение. – Иногда я люблю что-нибудь такое отмочить, псевдонаучное, чтобы собеседники под стол попадали. Особенно в разговоре с подобными истуканами без ч/ю, то есть чувства юмора.
