После ноябрьских праздников шестьдесят первого года из ОКБ прибыл для доводки целый десант инженеров‑конструкторов‑специалистов, в том числе один из королевских заместителей – Борис Евсеевич Черток. Появился и Жора из Бауманки, с которым Владик еще три года назад работал в отделе расчетчиков. Иноземцев вновь прибывшим сверстникам-новичкам постарался оказать радушную встречу: рассказал, где жить, как питаться, где мыться и постирушки устраивать. Вечером собрались, выпили спиртяшки за встречу – где доставать алкоголь, Иноземцев тоже, широкая душа, постарался довести до коллектива, не утаил.
На сон грядущий вышли прогуляться вокруг общаги. Летняя безумная жара после короткого бархатного сезона успела смениться полной своей противоположностью – морозищем. Хотя настоящая тюратамская холодина, которой Владик сполна хлебнул прошлой зимой, еще не наступила. С ума сойти, он здесь уже вторую зиму безвылазно, и непонятно, когда его отсюда демобилизуют. Тут шедший рядом Жора, изрядно захмелевший от непривычного спирта, хлопнул Владика по плечу и пробормотал: «Совсем забыл – тут тебе письмо».
Корреспонденция оказалась от неожиданного человека – от Нины, последней жены Флоринского.
Иноземцев ни в мыслях, ни в разговорах с матерью никогда не называл Флоринского «отцом». Трудно было ему к этому привыкнуть. Как старшего товарища и умнейшего человека он знал Юрия Васильевича почти два года. Как отца – всего лишь два дня до его смерти в госпитале Бурденко. И Нину он совершенно не воспринимал как мачеху. Такая же, как он сам, молодая, веселая и слегка бесшабашная девушка, простой техник (то есть специалист, стоящий на ступень ниже его, инженера) в королевском конструкторском бюро.
«Дорогой Владислав, – адресовалась к нему Нина, – извини, что я пишу к тебе, да еще и с нарочным, – но я недавно узнала, что ты, оказывается, находишься на полигоне. – Секретность внутри ОКБ, как и внутри страны, была настолько тотальной, что даже сотрудники одного и того же отдела, не говоря уж о коллегах из других подразделений, могли не знать (да что там, не
Ни Нина, ни кто-либо другой в ОКБ не знал о том, что Владик на самом деле родной сын Флоринского. И если девушке было удивительно то, что тот просил передать свои записки именно ему, то Иноземцев сему обстоятельству нисколько не поразился. Не странным было и то, что Юрий Васильевич взялся за записки – долгими вечерами на полигоне еще и не такое придумаешь. Как не изумило его и то место, где пожилой конструктор хранил дневники, – под половицей! Старый лагерник всей своей шкурой воспитан был на том, что любые откровенные заметки о жизни следует прятать, оставляя на виду лишь конспекты по истории КПСС и диамату[8].
Владик никогда даже не задавался вопросом, где на полигоне проживал Флоринский перед своим ужасным ранением на испытаниях ракеты Р‑16. Но сейчас ему захотелось, под воздействием алкогольных паров, немедленно отыскать эту комнату и достать дневник. Он лишь усилием воли поборол свое желание, решив, что проникновение в бывшее жилище Юрия Васильевича следует подготовить тщательно и со свежих глаз. Не о рецепте пирога речь идет – о тайных записях.
Да и сохранились ли они? Все-таки год прошел. Не нашли ли дневники (и приобщили к своим делам) особисты? Не сожрали ли мыши? Завтра, подумал Владик, надо как следует протрезветь и составить план: как я найду посмертные записи отца. Он обратил внимание, что, едва ли не впервые, мысленно назвал Юрия Васильевича отцом, и улыбнулся этому обстоятельству.
Они с Виленом и Марией договорились сходить вместе в ЦПКиО: покататься на пруду на лодочке, попить настоящего (как говорили) чешского пива в ресторане «Пльзень».
Улучив момент, когда Вилен отошел, болгарка шепнула: «Завтра. В час пятнадцать, Лефортовский парк, вторая скамейка от входа».
