Бойтесь данайцев, дары приносящих полностью

Хочу тебе, Владик, рассказать об одном человеке, который работал со мной, Королевым и Глушко в РНИИ. Я его, впрочем, и по Ленинграду немного знал, в Газодинамической лаборатории с ним сталкивались. Звали его Андреем Григорьевичем, а его фамилией я не хочу даже поганить бумагу. Неприятный был человечишко – властолюбивый и честолюбивый до заносчивости. Желавший денег, положения и славы – не в соответствии со способностями. Если б такой, как он, уродился при «проклятом царском режиме» – наверное, провел бы свою жизнь, как какой-нибудь дядя Кирсанова, с которым Базаров стрелялся. Или, на худой конец, как старик Карамазов. Однако наша социалистическая действительность дала возможность Андрею Григорьевичу рассупониться, расстараться и раскрылиться. Будучи в тридцать седьмом году начальником отдела в РНИИ, он писал письма в райком партии – и в НКВД, наверно, писал. На собраниях выступал. И приспешников своих уговаривал, чтоб брали слово. Писал и говорил – о чем? Главным образом, о негодном руководстве институтом, о том, как неправильно организованы исследования, о том, что в такое трудное для страны время идет в РНИИ настоящее вредительство. И прямо указывал, кто во всем виноват: директор института Клейменов. Главный инженер Лангемак. Начальник отдела Королев. Начальник отдела Глушко. Старший инженер Флоринский. В тридцать седьмом году к подобным письмам и словесам очень даже прислушивались. И итог их оказался кровавым. Клейменов расстрелян. Лангемак расстрелян. Королев, Глушко и другие примкнувшие товарищи получили по десять лет каторги, чудом выжили.

А Андрей Григорьич, творец устных и письменных доносов, назначен был сначала главным инженером РНИИ. Потом – директором института.

Позже и вовсе наступает его звездный час. Семнадцатого июня сорок первого года, за пять дней до войны, он представляет самому Сталину наиболее перспективную разработку института – реактивный миномет, прозванный потом «катюшей». Какова личная доля труда этого деятеля в «катюше»? И какова – тех, кто был расстрелян и замучен? Я не знаю. Но все лавры пожинает он, Андрей Григорьевич. Ему вручают звезду Героя Социалистического труда за номером тринадцать. Он переезжает в Дом правительства у Каменного моста. (Семью бывшего руководителя института, Клейменова, арестованного и казненного, из того блатного Дома, разумеется, выбрасывают – жене впаяли восемь лет.)

Но нашему деятелю – мало. Голова кружится от успехов. И А. Г. обещает лично Сталину создать первый в стране реактивный самолет. Однако наличных творческих сил в обескровленном РНИИ не хватает. Лучшие люди казнены иди арестованы. А у самого Андрея Григорьича давать идеи и организовывать работу – кишка тонка. Ничего не получается. И в сорок четвертом кара настигает и его. А. Г. сажают. Хотя что там он получил, в сравнении с Лангемаком, Клейменовым или Королевым! В сорок пятом А. Г. уже на свободе. А в пятидесятом умирает от сердечного приступа. Похоронен на Новодевичьем.

Я считаю, что Бог в итоге покарал его, Владичек. Бог покарал. Покарал – минутами и часами бессилия за кульманом или за конструкторским столом, покарал – ясным пониманием: а ведь я без этих ребят, которых угробил и посадил, на самом деле – ничто.

«Зато похоронен он, наверное, на Новодевичьем, а вдова его, верно, до сих пор наслаждается жизнью в отдельной квартире в Доме правительства», – даже против воли подумал Владик. И еще: «Как-то сомнительно эта история, как и другие писания Флоринского, доказывает существование Бога».

А вот тебе еще один человек (продолжал Флоринский) – в противовес. Тоже из РНИИ. Работал там со мной до войны такой Щ‑в Евгений Сергеевич. Тихий, умный, спокойный, скромный. Они с Королевым в ГИРДе познакомились в тридцать четвертом. Так вот, этот Евгений Сергеевич тогда страдал туберкулезом в сильнейшей форме. И он сам, и все вокруг считали, что он обречен. Никаких антибиотиков в те довоенные годы не существовало. В периоды обострений Щ‑в брал с собой работу и уезжал в Грузию, в горы. В связи с болезнью Евгения Сергеича все вокруг считали кем-то вроде юродивого. И ему позволялось то, что никто другой никак не мог себе позволить. Например, НЕ выступить на собрании, на котором все клеймили врагов народа, когда он ДОЛЖЕН был выступить. Или: по результатам работы комиссии, разбиравшей якобы вредительство Королева и Глушко, Евгений Сергеевич написал свое особое мнение и доказал, что нет, никакие они не вредители, не враги народа. Вдобавок – он приходил домой к арестованным и спрашивал у жен и вдов: чем помочь? В те годы поступок более чем мужественный. А его – не арестовывали. Считали: что с него взять? Все равно скоро умрет.