Так правильнее. Я не имею права ее обременять. А еще не хочу слышать ее рыдания от бессилия. То, что они будут, заранее известный факт.
Да, я поступаю эгоистично. Решаю за двоих. Оставляю ее в неведении.
Знаю. Но так правильно.
В палату снова заглядывает эта Анна, теперь уже с бабушкой. Ба сокрушается в рыданиях, в какой-то момент у нее поднимается давление, ей становится плохо, и медсестра уводит ее в соседнюю палату.
– Я ей укол сделала, – заглядывает снова, – сейчас полегче станет.
– Спасибо.
– Вы молодец. Пришли в себя… после такой травмы… выглядите прекрасно.
Кривлю губы и слышу громкий стук каблуков. Не знаю почему, но я заранее знаю, что это моя Свобода.
Татка заходит в палату. На лице растерянность.
Медсестра выдает какую-то чушь и уходит. Азарина же садится рядом. Заглядывает мне в лицо, а меня колбасит.
Решение о том, чтобы все закончить, вдруг становится таким зыбким…
Конечно, я продумывал речь. Мне хватило часа, чтобы сформулировать мысли в своей голове, еще до ее прихода. Но вот озвучить это… разомкнуть губы, чтобы сказать, не получается.
Я вижу ее слезы, слышу обещания, и во мне закипает коктейль из боли и собственного эгоизма.
Почему она говорит это сейчас? Почему молчала раньше? Неужели, чтобы заслужить ее внимание, мне нужно было практически сдохнуть?
Если я сейчас оставлю все как есть, то привяжу ее к себе виной. Она чувствует вину и будет рядом во что бы то ни стало. Будет мучаться, но никогда не уйдет.
Возможно, мы возненавидим друг друга.
В какой-то момент я просто отдергиваю руку. Сильно сжимаю кулак и говорю все, что задумал.
У нее голос дрожит. Она вся сотрясается от своих рыданий.
Главное – не пойти на попятную. Не затягивать нас обоих обратно. Теперь уже нельзя, точно нельзя…
Возможно, когда-нибудь мы встретимся вновь, возможно…
Телефон звонит вовремя. У меня больше нет сил говорить с ней. Видеть ее лицо. Чувствовать эту едкую боль, что закралась под кожу и порабощает секунду за секундой.
Татка уходит. Не смотрю ей в спину. Потому что, если оглянусь, остановлю.
Не выпущу из нашего общего ада. А так, так раны зарубцуются, она забудет и начнет жить дальше. Полноценно.
А вот о полноценности своей жизни я не могу даже заикнуться.
На плечи сваливается понимание происходящего. Тридцать процентов… так мало.
Так проходит месяц, после еще один.
Никаких изменений. Уколы, капельницы, лечение. Ожидание очередной операции...
Тата.
– Как ты? – Денис накидывает на голову капюшон толстовки. Мы идем по парку недалеко от моего дома.
– Нормально, – пожимаю плечами, – на лейбл пришел такой талантливый мальчик.
– Я не об этом…
– Я понимаю. Была на кладбище, три дня назад. Час там просидела. Разговаривали. Знаешь, теперь я уверена, что она меня слышит. Не может не слышать. Моя Сонька…
Соколов кивает, замедляя шаг.
– Спасибо тебе, Денис. Иногда мне кажется, не встреть я тебя… тот день стал бы последним.
– Не говори ерунды.
Улыбаюсь краешками губ.
Соколов появился в моей жизни внезапно. После смерти Сони я так долго не могла прийти в себя. Сначала Ваня, потом она… они оба меня бросили, но каждый по-своему.
Сони не стало на следующий день после моего приезда из военного госпиталя. Она уложила меня спать и выбежала в магазин через дорогу за продуктами. Машина вылетела на красный. Ее даже до больницы довезти не успели. Она скончалась в скорой.
Мне кажется, именно это меня и добило. Все, что окружало, стало неважным.
Иван, карьера, которая от меня не зависела, я была связана контрактом по рукам и ногам, потом Соня. Единственный человек, с которым я могла поговорить по душам. Моя родная девочка.
Сорок дней. С ее смерти тогда прошло сорок дней, а у меня сорвало планку. Я вдребезги разругалась с Ерохиным и разорвала контракт. Отдала все деньги, что были. Продала квартиру, машину. Осталась без материального. Зато у меня было мое имя. Его я смогла сохранить.
День тогда был паршивый. Лил дождь.
Я зашла в какой-то бар. Долго сидела за стойкой. Ревела. Пила и ревела. А если учесть, что психотерапевт назначил мне антидепрессанты, которые я принимала каждое утро… В общем, ситуация швах.
Не помню, как заметила Соколова, но он понравился мне внешне. Впервые меня не отталкивал вид мужика. Я просто хотела расслабиться, забыться…
Подсела к нему сама, начала нести какой-то бред заплетающимся языком, и в какой-то момент картинка перед глазами начала затуманиваться. Звуки затихать.
Открыла глаза уже в больнице. Вся зеленая, с капельницей в вене.
Соколов сидел в кресле неподалеку. Мы с ним потом долго разговаривали, именно он уломал меня на клинику.
С моей нервной системой и, кажется, уже зависимостью – это было необходимостью, которую я отрицала. До сих пор не знаю, зачем он со мной возился, может быть, потому, что у самого в то время был гадский период… не знаю. Я никогда не спрашивала. Боялась услышать ответ.
Разве кому-то хочется знать, что его просто пожалели? Мне нет.
– Спасибо тебе, Денис, – повторяю в миллионный раз.
– Всегда пожалуйста.
– Если понадобится помощь…
– Я знаю.
