– Э, нет! Я свой бокал никому не даю. Бокал – это вещь индивидуальная, как зубная щетка. А вдруг вы чем-то больны? Тем более здесь и вымыть его нечем.
– Ну ты даешь! – протянул он обиженно, но все же налил мне вина на два пальца.
При этом он осмотрел бокал цепким профессиональным взглядом. Но я была начеку и особо его не показывала, решив, что ни за что не выпущу его из рук. Знаю уже, что этот тип вечно подбирал из квартир все мало-мальски ценное, не зря его Пашка приводил. Нет уж, бокал мой, этот тип его не получит.
Я посмотрела на бокал.
С густым и темным старинным вином он заиграл еще ярче, чем прежде.
Я понюхала вино, как это делают знатоки…
Конечно, я не разбираюсь в старых винах, но запах этого вина и правда был замечательный. От него пахло летним полднем, цветами, дальними странами…
Я сделала маленький глоток… никогда прежде мне не приходилось пробовать ничего подобного!
В этом вине был аромат лесных ягод, цветущего луга, над которым жужжат пчелы, и еще что-то, что нельзя передать словами…
– Ну как? – осведомился Горыныч.
– Нектар! – подтвердила я.
– Я же говорил!
Я не удержалась и сделала еще один глоток.
Но тут же одернула себя, мысленно напомнив себе, для чего собственно достала этот бокал.
Я подняла бокал, взглянула через него на Горыныча, провела пальцем по его ободку…
Хотя это произошло со мной уже не первый раз, я все еще не могла привыкнуть к тому, как вдруг меняется точка зрения, к тому, что я смотрю на себя саму со стороны, а в моей голове начинают звучать чужие, посторонние мысли…
«Как бы перетаскать отсюда сотню-другую этих бутылок? Это можно неплохие деньги заработать…
Деньги… заработать бы большие деньги, чтобы обеспечить себе безбедную старость… Сколько можно в этой будке торчать да девкам дешевые сережки и цепочки чинить…
Ведь один раз мне уже повезло, большие деньги были у меня в руках… эти камешки… они стоят больших, очень больших денег… но куда Пашка их спрятал? Неужели этот сопляк меня кинул?
А ведь мы с ним немало делишек обделывали! Каждый раз, когда он продавал для своих клиентов старые квартиры, он приглашал меня в качестве эксперта.
Там, в этих квартирах, иногда попадались редкие старые книги, ценные гравюры или антикварная мебель. Мне только нужно было определить, что стоит денег, а чему самое место на помойке, а потом распорядиться всем этим с умом.
Главное было – уверить хозяев, что все их имущество – старое никудышное барахло, гроша ломаного не стоит.
Обычно это было нетрудно – молодые безграмотные наследники с откровенным презрением относились к умершим старикам и не верили, что их старые вещи могут дорого стоить. Считали, что самое место им на помойке.
Да чаще всего так и было.
Но время от времени среди этого никчемного барахла попадались ценные вещички. Уж у меня-то глаз наметан, не пропущу…
У одного старика я нашел прижизненное издание «Мертвых душ», в прекрасном состоянии. Сказал, что отнесу на помойку – а сам продал известному коллекционеру…
В другой квартире попалась пара великолепных кресел восемнадцатого века – красное дерево, ранний классицизм… в другом доме стоял отлично сохранившийся диван «Жакоб», и там же, в этом диване, – несколько акварелей Александра Бенуа…
Но все это бледнеет перед тем, что мы нашли в квартире Кожемякиных…»
Плавное течение мыслей Горыныча, за которыми я послушно следовала, прервалось.
