Славик Серов ехал с частником и думал, вспоминал. Он думал о себе и о жене. И как-то внезапно понял, что все последние годы, живя с Наташей, он испытывал ее и себя. «Ну что, дорогая, будешь дальше держать свою планку или не сумеешь? А хватит ли у тебя сил?» — вот что подразумевали его поступки. Какой же он был козел! Он должен был или примириться с тем, что она такая, какая есть, или развестись и не мучить ни ее, ни себя.
Он вспомнил тот вечер, когда она вернулась из Праги.
В ту командировку Наташа была в Чехии по приглашению какой-то французской фармацевтической фирмы, рекламирующей свой товар в бывших странах восточного единства. Наташе был очень важен этот контакт. Она надеялась заключить договор на проведение ряда исследований для своей лаборатории. Он работал в эти дни не много, Катя обреталась у бабушки с дедушкой, и в последний день, совсем заскучав, он решил пригласить в гости подругу. Подруга была в отделении новой медицинской сестрой. То ли другие девчонки не успели предупредить ее, какой он зловредный бабник, то ли она сама, будучи весьма самоуверенной и решительной особой, решила потягаться с его женой, только она приняла его приглашение с удовольствием. Он пригласил ее в воскресенье с утра, и день, скрашенный ее наивными уловками, пролетел незаметно. К вечеру, как обычно, примитивное щебетание потеряло для него всякую прелесть, и он был рад, что на ночь сможет переменить постельное белье и остаться в постели один на один с пультом телевизора. Он не хотел ее обижать, выпроваживая столь бесцеремонно. Он по достоинству оценил ее живость, ее пение, ее стоны, ее округлые бедра, но видеть ее возле себя больше не хотел. Они вышли на улицу под предлогом важного дела, и пока он провожал ее до троллейбусной остановки, им пел грустные, сладкие песни майский вечер и шелестели на ветру маленькие листочки. Когда подруга, несколько удивленная их скороспелым расставанием, сердито плюхнулась на сиденье в по-воскресному пустом троллейбусе, он обещающе помахал ей в окно. Вячеслав Сергеевич мог только догадываться о том, что подаренные им на прощание розы были уныло опущены в трехлитровую банку, поставленную на подоконник в комнатке общежития медсестер, и к утру уже завяли от табачного дыма. Также подаренное им шампанское было выпито, и конфеты съедены вместе с подружкой, перевязочной медсестрой, и ее ухажером.
— Брось ты расстраиваться, он известный бабник! — уговаривала плачущую девушку подружка, но Вячеславу Сергеевичу было это все равно, он об этом даже не думал. Он хотел прибраться в квартире и быть один.
Когда он вернулся с троллейбусной остановки, в кухне на неприбранном столе его ожидала записка от жены.
— Ну вот, свершилось! — сказал он себе, прочитав ее. — Застукала!
И этого следовало ожидать. Он был идиотом, что пригласил подругу накануне самого ее приезда.
Но Наташа не стала устраивать скандал и планку опять не опустила. Высота мышления была уделом немногих женщин. Интересно, вскидывала ли она надменно брови?
Обдумывая теперь поворот тех событий, он не мог однозначно ответить на вопрос, зачем умной Наташе вообще тогда надо было показать, что она его поймала. Он ведь не знал, что она приехала раньше на один день. Она могла сделать вид, что вообще не входила в квартиру. Нет, теперь он не сомневался, что своей запиской она именно хотела показать ему, что все знает. Но за знанием должны были следовать какие-то действия… Действий с ее стороны не последовало. Другое дело, что он их и не хотел. Сам провоцировал Наташу, но последствий боялся. Тогда к чему все-таки был устроен этот демарш?
«Я рада, — было написано на листочке бумаги, вырванном из записной книжки, — что ты хорошо провел время в мое отсутствие и не скучал».
Почерк был вкривь и вкось. Видно, она торопилась, чтоб не столкнуться с ним прямо в дверях. «Я вернулась пораньше, так как Катя сказала по телефону, что мама чувствует себя нездоровой. Я поеду сейчас прямо к ним и надеюсь, что к моему возвращению у тебя найдется чем покормить и меня. В Праге кормили отлично, но я уже опять успела проголодаться».
В спальне, прямо у смятой постели, стояли ее чемодан и какая-то розовая коробка, а два бокала на тумбочке, один из которых явственно хранил следы красной губной помады, были демонстративно прикрыты развернутой чешской газетой. Будто ее так небрежно бросили, даже не успев прочитать.
Он глупо хихикнул. Такой афронт случился с ним впервые. Пошел на кухню. В раковине холодели от ужаса две тарелки, две вилки, два ножа и две кофейные чашки. На сковородке в матовом жире стыло недоеденное куриное крылышко, а на разделочном столе листья молодого салата сплетничали с хвостиками редиски и обрезками ветчины. Вячеслав Сергеевич был поставлен в нелепое положение. Но он не был взбешен. Молодец Наташа. Сумела ненавязчиво задать ему трепку. Что же сейчас ему делать? Снова готовить обед — получится, что он подлизывается и заглаживает вину. Ничего не готовить — того хуже. Раз сам виноват — нельзя лезть в бутылку.
