— Не помри… от трудностей… — съязвил Лешка. Когда она ушла, сказал: — Теперь можно и домой.
Быстро темнело. Около рулеток жгли бумагу, светили: разыгрывали, должно быть, последнюю ставку.
Огибая крутые сугробы, вьется вдоль палисадников узкая тропка.
Впереди с чемоданом Венка; за ним, поотстав, костылями отмеривает свои метры Лешка. Когда дошли до переулка, он остановился, и было видно, как ему не хочется оставаться одному.
— А знаешь, — заговорил весело, — я ведь понял, что ты и в третий раз знал, где лежит твой туз…
— Ну и что?.. — насторожился Венка.
— На этом вас, дурачков, и ловят! — Лешка засмеялся. — Когда спекулянт уверится, идет на все. Тут мы его тепленьким и берем…
— Выходит, я был у тебя на крючке? — спросил Венка разочарованно. — Зачем рассказал? Вдруг поделюсь с кем…
— К чему тебе, ты парень серьезный… На фронт собираешься?
— А то! Заявление в военкомате…
— А мне не повезло… — в голосе Лешки послышалась грусть. — Нас на пункте связи бомбой накрыло. Твоего отца ранило тогда, насмерть… А я во взвод попросился — надоело на побегушках. Так вот, представляешь, навоевался я, можно сказать, досыта, а ведь — сказать совестно! — даже не стрельнул ни разу. Во как! Бегу, ору во всю глотку «Ура-а!» Рядом ребята падают, а я, веришь, пуль не слышу и не вижу. Наметил рубеж. Добегу, думаю, во-он до того бугорочка, передохну малость за его спинушкой… Только вижу — летит из-за бугорка граната! Шмякнулась рядом. Мягко шмякнулась, можно сказать, мирно. Успел я ее взглядом отметить, успел подумать: «Спрятаться бы куда…» А она как жахнет, зараза! — Лешка умолк. Было видно при свете луны, как исходит от его лица испарина. Он снял шапку, утерся. Заговорил вновь торопливо, словно соскучился по хорошему слушателю, который не перебивает: — Очнулся, вижу: свет струится, люди в белом. Тишина… Только чую, боль в ноге дикая! Ладно, думаю, — потерплю: раз болит, значит, цела, а раз цела — заживет. Вижу, один в белом отошел от стола, на котором я, бросил в угол что-то тяжелое. Глянул в то место, вижу — хошь верь, хошь не верь! — целая куча всякой всячины от нашего брата. А сверху лежит — в сапоге… А сапог — такой, можно сказать, знакомый! Ротный наш заместо нарядов вне очереди заставлял подковки от гильз вытачивать… По ней я и признал. Во как! И надо ж — ее давно нету, а болит. Да я к боли привычный. К другому до смерти не привыкну — по фашисту не стрельнул!
Чем глубже в переулок, тем тропинка уже. Никого… В одном из дворов зябко скулила собачонка. В другом — запоздало кололи дрова.
Вдруг из-за палисадника метнулись к тропинке двое. Венка сразу узнал в одном вихлястого гитариста. Он был в великоватом, видать, с чужого плеча, полушубке. С ним — чернявый. Ветерок доносил запах хорошей папиросы. От дома, загребая валенками снег, брел долговязый.
— Поберегись, Леша, — прошептал Венка. — Сволочной народ…
— Знаю… Ну-ка, пропусти…
Венка, ступив в сугроб, уступил дорогу. Вихлястый выкрикнул:
— Скажи, Алексей, этому желторотому металлургу, чтоб отвалил и топал к маме! А ты положи на снежок… Разумеется, взаймы!
— Можешь оставить на трамвай! — хохотнул чернявый.
— А если я этого не сделаю? — спросил Лешка, помедлив.
— Тогда поговорим на другом языке! — Вихлястый надел на пальцы кастет. Чернявый вывалил из кармана цепь.
Лешка вскинул костыль. Щелкнула пружина, и из ножки крохотной молнией выстрельнулось лезвие финского ножа.
— Ну, иди, иди! — проговорил мрачно. — Дырку в брюхе схлопочешь!
Из глубины выступил долговязый. Схватил вдруг вихлястого за воротник полушубка.
— Повернись, падла! — рванул и крепким ударом в лицо свалил в снег. Вырвал у чернявого цепь, бросил в темноту.
Лешка жил в приземистом в три окна домишке с холодными сенями и крылечком. Во дворе сарай с просевшей крышей, поленница дров.
Вошли в горницу. За столом, подперев голову, сидела старушка. Под образами мерцал крохотный огонек лампадки.
Лешка, не раздеваясь, достал из кармана яблоки.
— Витенька, сынок, посмотри! — Приставив костыли к печке, пропрыгал на одной ноге до кровати.
Только теперь Венка увидел мальчика. Он был обложен подушками, большеглазый, большеголовый, со вздутым животом. Кожа на лице, казалось, просвечивала. Играя деревянными кубиками, он, словно сонный, делал неуверенные движения. Голова его при этом то и дело клонилась.
— Сто… принес? — спросил и уронил голову на грудь.
— Глянь, сынок! — Лешка, подышав на яблоко, дал потрогать. — Сейчас погреем и поешь! Мамань, займись. Да и нам насчет закусить сообрази. Сегодня весь день на холоду…
Пока старушка хлопотала около печи, Лешка усадил Венку за стол, стал вполголоса досказывать:
— Из госпиталя приехал, дома — смотреть больно, что делалось! От голодухи у сынишки хвороба на хворобе: и рахит, и прочее… Маманя с жинкой моей, Марией, конечно, все — для него! И я развернулся со своими тузами. Фруктами, молочком разжились… Сидеть, вон видишь, стал, играет… — Лешка вздохнул: — А жинка моя, Мария, истаяла. Можно сказать, как свечка…
