Но как раздумается Прошка о том, каких сил стоит ему поднимать на ноги такую ораву — одному! — сердце так заболит, так заболит, хоть ложись и помирай. Зашалят нервы, заноют раны — тут уж не медли, Фрося, доставай из заначки, что сумела отстоять прошлым разом, или беги, пока не закрыли.
Санюра поднялся на крыльцо, встряхнул шапку, чтобы от растаявших в тепле снежинок не запрел мех. Шапку он берег. В своей жизни Санюра вряд ли дочитал до конца хоть одну книжку, но в вещах толк знал. Он считал, что делового человека от неудачников, подкаблучников и других не уважающих себя мужиков отличают перво-наперво незаношенные, в любую погоду чистые ботинки, строгая, из добротного меха шапка и ни на день не отставший от моды галстук. Мужчин при засаленном галстуке Санюра не уважал. Частенько совсем новыми, но вышедшими из моды галстуками он демонстративно перевязывал пачки старых газет, когда сынишке предстояло сдавать их в макулатуру. А мужика в стоптанных ботинках он и за человека не принимал.
В столовой народу битком. Но Остроухов каким-то чудом раздобыл два места, около окна, и ему принесли и пиво в двух графинах, и закуску. Он потирал от удовольствия руки и простодушно, расквашенно улыбался. Увидев Санюру, простецки, как на стадионе, будто с его подачи забили гол, вскинул руки.
Санюра забегал юрким взглядом по залу. Убедившись, что знакомых нет, подошел и, расстегнув пальто, сел.
Столовые он презирал; любил тишину, комфорт и — просто вкусно поесть. У него было на что заказать любой стол. Однако пойти с Остроуховым в ресторан или даже в кафе он не мог. Везде его знают как человека солидного, при хороших деньгах. Смешно, если он заявится туда с этим невзрачным человечишкой в дешевой серой рубашке. Он и в столовую с ним пошел только с тем расчетом, чтобы по пьяной лавочке вырвать давнишний долг.
Санюра не уважал Прошку за мелкомасштабность. И в работе, и в жизни. Терпел по привычке, как терпят из нужды сапоги, которые жмут. Работал он приемщиком от комбината бытового обслуживания в отдельном павильончике с яркой вывеской «Кожремонт». Павильончик стоял хоть и в переулке, но на бойком месте. Сюда со всего города несли на ремонт и реставрацию все, что изготовлено и пошито из кожи и кожзаменителей. За перегородкой было установлено кое-какое оборудование, и Санюра — в шикарном вельветовом пиджаке и прибалтийском плетеном галстуке! — менял замки-молнии и всякую всячину на сапожках и сумках.
Последнее время отбоя не было от заказов на поясные ремни с огромными фигурными пряжками, и Санюра едва успевал смахивать в выдвинутый ящик стола пятерки и десятки. Трудновато было с материалом. В ход шли и голенища старых сапожек, которые надо было обязательно покрывать ярким цветным лаком, и обрезки кожи, которые приносил из мастерской Прошка Остроухов.
Санюра оценивающе посмотрел на свет пиво, пригубил и шумно поставил кружку.
— Так и знал — кислятина… — проворчал он и скривил в неудовольствии рот.
— Главное — местечком заручиться, сладенькое само собой организуется! — поспешил заверить Прошка и, оглядевшись по сторонам, извлек из кармана бутылку «Особой». Отковырнул вилкой пробку и, нахохлившись от озабоченности и сознания важности свершаемого, налил, придерживая стакан на коленях, чуть ли не до краев. — Держи, Александр Акимыч!
Санюра зажал стакан в большой мясистой ладони и, выждав, пока официантка с подносом, уставленным порожними кружками, не скроется за перегородкой, залпом выпил. Отпил глоток пива, наколол вилкой маринованный гриб, но гриб сорвался и, скользнув по брюкам, упал на пол.
— Что, другого нечего было заказать? — проворчал рассерженно.
— Было… рыбу под маринадом… Да только какая нонче рыба? Это, наверное, кит, не иначе… — Прошка невесело хохотнул и стал наливать водки себе. — А вообще-то, Александр Акимович, на горяченькое у нас пельмени. Зоя! Зоинька! — окрикнул он официантку. — Ты не забыла нас… насчет пельмешек?
— С пельменями расправляйся один… — сказал Санюра трезво. — Мне некогда… — помолчав, спросил в упор: — Рассчитываться собираешься?
Прошка отрешенно, не прячась, выпил и надолго уткнулся в тарелку. Когда он жевал, его красные с мороза уши двигались. Это и смешило Санюру и раздражало.
— Чего молчишь?
