Любил бродить по старым сбегающим к реке улицам. Отмечал: да, упорно вершит свое невеселое дело времечко. Грустил, вспоминая, как вон по той тропке веселой стайкой вприпрыжку летели к яру, с разбегу кидались в водоворот и как долго потом спорили с неуступчивыми окскими волнами.
Набрел раз на врытую на углу рельсу. Этой дорогой ходил он в школу. Как-то зимой мальчишки побойчее с таинственным видом шепнули: «Лизни, Пашка. Эх и ки-и-сленько!» Лизнул… Мальчишки разбежались, а он дернулся, но рельса не отпускала. Так и стоял, напустив с испугу в валенки, пока Ленка, глазастая девчонка из другого класса, не позвала на выручку хозяйку дома.
Преданно навещал древнюю аллею, что повторяла изгиб реки по-над крутым берегом; со странной верой ждал: вот сейчас из-за кустов выпорхнет та, глазастая. Выпорхнет и, как тогда, когда он снял с верхушки липы ее котенка, уважительно отметит: «А ты храбрый, Павлик!»
Захаживал в гости, не дожидаясь приглашения, по простоте душевной полагая, что и ему рады. Ведь вместе с ним, пусть на вечерок, но заглядывало же в дом хозяев их собственное детство!
И на этот раз решил сперва заехать к тетке Груне, которая, похоронив дядю Егора, стала просить навестить ее. Недавно к письму даже что-то вроде схемы приложила. Будто в дачном поселке можно заблудиться… Старый морской волк, он в океане находил дорогу по звездам!
Однако, судя по схеме, в поселке выросли новые кварталы. И в одном из них, в переулке Яснозоревом, обзавелся собственным домом Андрейка, можно сказать, Андрей Егорович.
…Трудно сказать, когда это началось. Еще не было войны… В то лето тетка Груня пригласила погостить.
Степень родства только с возрастом приобретает значение. Тогда они с Андрейкой об этом не задумывались. Выбрав уголок потемнее, придумывали разные страсти-мордасти, чтобы проверить себя на смелость, мечтали попасть, когда подрастут, на границу. А кто они по отношению друг к другу — не все ли равно!
Их день начинался с трамвая. Накатавшись до головокружения, бродили по залитым солнцем улицам, взявшись за руки и оставляя черными, как головешки, пятками вмятины на размякшем асфальте.
Каждое утро во дворе их поджидала Вика, нескладная, такая же глазастая, как Ленка, в жиденьких косичках — огромные банты. Повернет голову — банты взлетают с плеч, будто бабочки.
— Мальчики, возьмите, — Вика вежливо заглядывала в глаза, — мне тоже хочется Москву посмотреть. Возьмите, а? Я вам по эскимосине…
Андрейка отмахивался. Но однажды согласился — потребовав, однако, обещанное угощение.
Они стояли на остановке и весело уплетали мороженое. А Вика, поднимаясь на цыпочки, все ждала трамвай номер два. И порхали ее бабочки…
Когда от эскимо остались одни палочки, ребята тайком перемигнулись и — юркнули в толпу.
— Мальчики, возьмите, а? — умоляла Вика на следующее утро. — Я вам по пироженке…
Как подрастающие зверята с каждым днем все дальше отходят от своего логова, так и они ежедневно меняли направление и удлиняли маршрут.
Раз нашли Сокольники с его озорными комнатами смеха и разноцветными каруселями; разыскали царство зверей.
А однажды набрели на Третьяковку!
Андрейка потом уверял, что привел сюда Павлика специально.
— Ну и ладно, — соглашался тот. — На то ты и москвич, чтобы знать про Москву больше. Вот приедешь на Оку, — втайне смаковал он грядущие победы, — тогда посмотрим, кто дальше под водой проплывет, кто дудку звучистей вырежет…
Опрятная седенькая старушка, дежурившая около входа, позвала жестом и, по-доброму улыбаясь, сказала:
— То, что вы без гроша, — полбеды, так и быть, пропустила бы… Но вы ж босиком! Как бурлаки у Репина…
На следующее утро Андрейка за завтраком шепнул: «Ешь сытее: уходим до вечера!»
Дня и впрямь не хватило. Околдованные чудом сопричастности, они наивно радовались и печалились вместе с теми, кто жил, может, целых сто лет назад, а теперь вот, как живой, глядел с полотен с такой настороженной пытливостью, что аж мурашки по коже.
Павлику очень уж грустно было за одного мальчика. Сапожничал тот у чужих людей… Проведала его мать. И гостинец принесла — булку. Мальчику бы о дружках-товарищах расспросить, да отпустили от верстака прямо в фартуке всего-то на минутку. А тут еще гостинец… И так ужасно хочется отведать! Не устоял… И глядел так жалостливо, что Павлику впору плакать. Удержался: Андрейка увидит — обязательно съязвит своей любимой «плаксой-ваксой». «Плакса-вакса», колбаса, жарена капуста… Съела муху без хвоста и сказала: «Вкусно!»
Андрейка подошел, прошептал серьезным до незнакомости голосом:
— Вот увидишь — обязательно буду художником!
Павлик запечалился: мечты о службе на границе рушились. Утешала только гордость: пацанов вон сколько, но все норовят в танкисты да в летчики, где проще, а его братан — в художники! Он, может, один такой на всю Рогожскую заставу!
…В войну, когда немец подошел к Москве, тетка Груня приехала с Андрейкой на Оку.
Попала мать из огня да в полымя: ртов стало вдвое больше, а запасов никаких: в подполе — ни картошенки, в сусеках — ни крупинки.
