Та стояла и смотрела на него, затаив дыхание. Может быть, ее глаза блестели лишь от жалости, однако ему почудился в них сардонический огонек тайного ликования. Зеленый халат немного распахнулся, обнажив белую шею Эйприл, и ее дерзкая красота подействовала на Барби так, как будто в него всадили нож. На ее бледных губах заиграла взволнованная улыбка.
— Подожди, Барби! Ну, пожалуйста…
Но он не стал ждать. Он не мог вынести ни видимой жалости, ни предполагаемой насмешки. Этот безрадостный серый мир, состоящий из сомнений, поражений и боли, был выше его сил, и Барби снова затосковал по безграничной силе тигра.
Он захлопнул за собой дверь и, швырнув на землю жирную сигару, раздавил ее каблуком. Преодолевая слабость, он вызывающе прямо зашагал к лестнице. «Не надо чувствовать себя обиженным, — говорил он себе. — Ведь Трой годился ей в отцы, а двадцать миллионов без труда компенсируют разницу в двадцать лет. К тому же Трой, вероятно, увидел ее первым».
Барби медленно спускался по лестнице, пробиваясь через серый туман боли. Сейчас не имело значения, видит ли его дежурный, и Барби бесцельно побрел вон из вестибюля. «Может, она и права, — бормотал он про себя, — может, и надо пойти к доктору Гленну».
Ибо он не знал, как вернуться в радостную свободу своего сна. Это было возможно только ночью, так как дневной свет разрушал структуру, созданную свободным умом. Он не мог больше выдержать эту полужизнь в период бодрствования с ее нестерпимым сплетением ужасов и горя, боли и раздумий, усталости и дикой тоски, мучительной неизвестности и ошеломляющей паники.
Да, решил он, надо обратиться к доктору Гленну
Он недолюбливал психиатрические учреждения, но Гленнхейвен считался одним из лучших в стране, а молодой доктор Арчер Гленн, как и его отец, слыл выдающимся первооткрывателем в новой науке психиатрии.
«Тайм» однажды посвятил ему три колонки, вспомнил Барби, где были описаны его оригинальные исследования в области корреляции психических и физических отклонений и его собственные блестящие изыскания в отношении революционных психиатрических методов наркосинтеза, над которыми он работал во время войны, когда служил во флоте.
Точно так же, как и его отец, Арчер Гленн был несгибаемым материалистом. Гленн был другом знаменитого Гудини, и до конца жизни его любимое занятие состояло в том, чтобы разоблачать всевозможных псевдомедиумов, астрологов и предсказателей. Молодой доктор продолжал его дело. Барби когда-то писал репортаж в «Стар» о лекциях молодого Гленна, в которых тот развенчивал псевдорелигиозные культы, основывающиеся на псевдонаучном объяснении сверхъестественного. Девиз Гленна гласил: «Разум полностью контролируется телом».
Можно ли представить себе лучшего союзника?
Барби прошел пешком девять кварталов по направлению к стоянке, где он оставил машину. Эта прогулка немного вытеснила алкогольный дурман из его головы и облегчила неприятное ощущение в животе. Он опять поехал к северу по новой дороге к реке, через узкий мост Дир-Крик, где днем раньше чуть не разбился, столкнувшись с грузовиком, и далее, по направлению к Гленнхейвену.
Здания, стоящие вдали от дороги, прикрытые яркой осенней красно-желтой завесой, вырисовывались нечетко, но угрожающе.
Он отважно сказал себе, что эти мрачные крепости служат цитаделями здравомыслия, противостоящими неизведанному террору психики.
Припарковавшись на стоянке позади основного здания, Барби прошел к подъезду и, взглянув через отверстие высокой изгороди, окаймляющей лужайку, увидел пациентку, которую с обеих сторон крепко поддерживали две сестры в белом. У него перехватило дыхание.
Это была Ровена Мондрик.
Закутанная в черный длинный жакет, поскольку в солнечном воздухе еще задержалась ночная прохлада, она была в черных перчатках, а к своим белым волосам приколола черный шарф.
Когда она повернулась, казалось, что ее черные очки для слепых с плоскими стеклами обращены прямо на него. Ему почудилось, что женщина приостановилась.
Через секунду она снова двинулась, горделиво выпрямившись, но выглядела она при этом ужасно одинокой. Жгучая жалость охватила Барби, необходимо было поговорить с Ровеной.
Ее больное сознание все же могло бы дать ответы на чудовищные вопросы, копошащиеся в его собственном затуманенном мозгу.
Повинуясь внезапному импульсу, он повернул к Ровене. Ему хотелось помочь ей, равно как и самому себе, — ведь не исключено, что она попалась в ту же паутину, сотканную из совпадений, противоречий и двусмысленности, которая опутала его самого.
Если добраться до правды, может быть, они смогут освободиться.
Теперь слепая женщина и обе ее бдительные провожатые удалялись от него в сторону реки, где виднелись яркие группы деревьев. С болезненно стучащим сердцем он побежал за ними.
— … мою собаку? — послышался резкий от волнения голос Ровены. — Неужели мне даже нельзя позвать бедного Тэрка?
— Можно, если хотите, миссис Мондрик, — терпеливо ответила сестра, — но это, право, бесполезно. Вам же сказали, что собака мертва. Вы, наверное, забыли…
