Больны любовью (ЛП) полностью

Ещё одна судорога поражает моё тело, заставляя скрутиться. Прошу лихорадку и дальше расходиться по телу, так, чтобы изжарить мои вены и помочь умереть. Закрываю глаза от пылающего солнца. Могу видеть лишь свои вены, полные наркоты, под закрытыми веками.

Мои глаза вновь распахиваются, и я пропадаю. Но тут Белен склоняется надо мной и заслоняет солнце. Она целует мои губы сладким нежным поцелуем, который утоляет мою жажду и имеет вкус мёда.

Белен

Я возвращаюсь домой после боулинга с Джереми. Это был мой первый раз. Даже несмотря на то, что пришлось ходить в заимствованной клоунской обуви, мне на самом деле было весело. Джереми всё ещё кажется мне странным, но я должна преодолеть это. По крайней мере, он хочет гулять со мной, что уже кое-что значит для большинства людей. Если бы не моя семью, мистер Санчес и Яри, я была бы абсолютно нерешительной тихоней, которая ни с кем не может поболтать.

Мама на кухне делает себе коктейль на завтра, так как она работает на двух работах. Она считает, что мы не можем зависеть от школьной стипендии, ведь мы даже не знаем, сколько получим до следующего года, так что лучше откладывать сейчас. Она планирует самостоятельно помочь мне с колледжем, моя мама самая решительная женщина в мире. Она целует меня, как и обычно, но я чувствую, что что-то не так.

— Ну как, повеселилась с ése (прим. с исп. – парнишка) Джереми?

— Да, было классно, — отвечаю, открывая холодильник.

Не говорю ей, что всё время я думала только о том, как бы Лаки веселился — он был бы таким же естественным и раскованным, как и со всеми своими приятелями. Он бы оборжался, когда мои шары раз за разом попадали в желоб, вместо того, чтобы говорить «хорошая попытка», сверкая ободряющей улыбкой, как Джереми.

— Слушай, Белен, я тут кое-что нашла, — говорит она, вытаскивая мою банку с мёдом и заклинанием.

Я выпучиваю глаза, но не могу ответить сразу.

— Я ничего не могу поделать с этим, мам. Я сломлена. С тех пор, как я сделала это, я могу спать по ночам. Уже неплохо, согласись же.

— Наверное, ты мне не поверишь, если я скажу, что понимаю каково тебе. Я влюбилась в девятнадцать лет, и это был совсем не правильный человек.

Качаю головой в ответ.

— Я стараюсь, мам. Это всё что я могу сделать, — видно, что она хочет обнять меня, но я скрещиваю руки на груди, удерживая её на расстоянии.

Она громко вздыхает, положив одну руку на стойку, а другую уперев в бедро.

— Это заклинание работает лучше, если рядом с его именем положить что-то, что олицетворяет тебя.

Я бросаю сумку и безо всяких вопросов несусь в комнату. Схватив со своего комода банку из-под детского питания, я выбегаю на кухню, гремя стекляшками, зажатыми в руке.

У меня семнадцать красных стекляшек — по одной на каждый год моей жизни. Просто как-то так получилось, я ничего не планировала. Ставлю банку на стойку и выжидающе смотрю на маму.

— Пляжные стекляшки, — усмехается она.

— Ага. Именно красные.

— Хороший выбор, — говорит она, откручивая крышку.

— Нормально, если они будут сверху банки, мам? Или надо, чтоб они были на дне, рядом с его именем?

— Должны быть рядом с именем. Что скажешь, если мы просто закинем их туда, и они поплавают там ещё пару дней? В конце концов, они опустятся на дно рядом с Лаки.

— А может и нет, они же слишком лёгкие. Не могу ждать, мам. У меня впереди целое лето без него.

— Или больше, — отзывается мама, открывая банку и вытряхивая одну рубиновую стекляшку на ладонь.

Моя мама всю свою жизнь много работала, и её обветренные руки этому подтверждение.

Она подходит к ящику со столовым серебром и достаёт щипцы, которые мы используем для цыплёнка-барбекю; включает газ на конфорке, откуда вырывается синее пламя. Она помещает мои пляжные стекляшки щипцами в огонь, затем смотрит на меня и подмигивает. Мама нагревает эти штуковины до тех пор, пока маленькое красное сердечко не становится чёрным от дыма.

Я откручиваю крышку на моей банке с мёдом, и мама опускает туда красную каплю из щипцов. Она сразу же стремится на самое дно, как падающая звезда, пробиваясь через вязкий тягучий мёд, и оказывается прямо рядом с именем Лаки.

— Я делаю это не для того, чтобы поддерживать вашу любовь. Я помогаю, ибо не могу видеть твои страдания. Ты ещё встретишь милого парня и забудешь о том, что вообще питала такого рода чувства к своему кузену.

— Знаю, мам. Спасибо тебе, — хотя сильно сомневаюсь в этом, но не собираюсь ей этого говорить.

— Сделай глубокий вздох, hija mía(прим. с исп. – моя дочь), — говорит она.

Я сажусь на стул. Знаю, есть ещё что-то. Его запах витает в воздухе.

Она передаёт мне конверт. Всю переднюю часть пересекает моё имя. Почерк, который я бы узнала где угодно.

— Он его подбросил, или ты виделась с ним?

— Оно было под дверью, когда я пришла.

— Ты читала его?

Она кивает. Я бледнею.

— Мам, это же личное!

— Я люблю Лаки, Белен, как если бы он был мои сыном. Но, несмотря на это, моя работа — защищать тебя, даже если это значит защищать от него.

***