Оприходованный скальпелем живот снова отозвался тупой болью. Я протянул обе руки, дрожащие и усохшие до веточек, к бесстрастным небесам. Поверх меня висел не знающий аналогов одинокий Космос, упитанный и солидный, как персик, дарующий долголетие.
<p>Интервью автора с переводчиком</p>Кирилл Батыгин: Могли бы назвать «пять вещей, которые важно знать о Хань Суне»?
Хань Сун: Впервые мне задают такой интересный вопрос. Первое – я с детства много болею. Второе – я и журналист, и писатель научной фантастики. Третье – я живу в Китае и повстречал здесь немало своеобразных людей. Четвертое – я люблю путешествовать и открывать для себя, как живут люди. Пятое – меня интересуют и наука, и буддизм.
КБ: Могли бы рассказать о своем пути в литературу? С чего все началось?
ХС: Если мы говорим о научной фантастике, то все началось в 1978 году, когда я прочитал в иллюстрированном журнале «Наука» («Кэсюэ Хуабао») перевод повести «Половина жизни» Кира Булычева, в котором рассказывалось о том, как инопланетяне похитили советскую медсестру, в результате чего родственники отправляются на ее поиски. Произведение это меня поразило. Оно стало для меня путем в новый мир. Прошло столько времени, а оно у меня до сих пор в памяти.
КБ: Какие писатели вам нравятся и вы чувствуете с ними близость?
ХС: Мне нравятся Мисима Юкио, Джордж Оруэлл, Томан Пинчон, Франц Кафка, Альбер Камю, Гюнтер Грасс, среди русскоязычных авторов – Александр Солженицын, среди китайских – Лу Синь. У меня есть ощущение идейной, стилистической и эмоциональной близости с ними. Из китайских авторов также рекомендую обратить внимание на Янь Лянькэ, Лю Чжэньюня и Лю Цысиня.
КБ: Уже в первом томе вашей трилогии «Больные души» ощущаются переклички с Кафкой и Лавкрафтом. Вас сравнивают с Филипом К. Диком, насколько, на ваш взгляд, это сравнение правдиво?
ХС: Это, вероятно, лишь занимательные совпадения. В частности, я по-настоящему взялся за чтение Кафки лишь в 2008 году. С Диком я познакомился также сравнительно поздно. Допускаю, что мы с этими авторами сталкивались с похожими обстоятельствами по жизни, просто в разные времена и в различных точках света.
КБ: Это роман, пронизанный буддизмом, но буддизм здесь предстает в необычном свете. В «Больных душах» буддийские максимы оборачиваются неожиданно зловещими и несущими лишь больше страданий в мир.
ХС: В логике буддизма, мы все живем в «эпоху упадка дхармы» – нравственных устоев. Этим и объясняются все бедствия, войны и прочие страдания, которые мы испытываем. Буддисты даже допускают, что человечество уже никоим образом не избежит конечного уничтожения. В этом контексте вспоминается образ Страшного суда в христианстве. Трогательную, но тревожную историю Сиддхартхы Гаутамы – основателя буддизма – я знаю с детства. Этой историей открывается первый том «Больных душ».
КБ: Присутствует ли в романе аспект гностицизма?
ХС: Я не так уж силен в философии, но гностицизм действительно присутствует на всей протяженности моей трилогии: созданная извне и заведомо ущербная вселенная, которая не столь уж благосклонна ко всей населяющей ее живности. Но главная проблема заключается в следующем: изъяны вселенной – нечто присущее ей? Или же это мы, жизнь внутри нее, так воспринимаем наш дом? Не проецируем ли мы на окружающий мир собственные недостатки?
КБ: «Больные души», разумеется, посвящена современному врачебному делу и медицине в целом. Выбор сеттинга – целенаправленный? Или же место действия – аморфное?
ХС: Поход в больницу – ситуация, в которой все мы оказываемся. Но трудности и тяготы вовсе не ограничиваются сферой медицины. Во многих обстоятельствах чувствуешь себя, будто тебя посадили в больничную палату.
КБ: Позволю «странный» вопрос: приходилось ли вам сталкиваться с неоднозначными реакциями на вашу трилогию со стороны собственно медиков?
