Я почти что вспомнил и другое. У меня была семья: жена, дочь… Дочка работала когда-то стюардессой, а сейчас – авиамедсестрой, одной из служащих под руководством командира воздушного судна, обращенного в мобильную больничную палату. И где же теперь были мои родные? Почему они не со мною? Или их госпитализировали отдельно?
Все, что я помнил о жизни вплоть до последнего времени, было иллюзией. Но по какой-то причине я забыл все, что действительно составляло мою жизнь. Врач не зря предположил, что у меня глюки.
У меня в голове пролетали пулеметной очередью кажущиеся совсем правдоподобными картины прошлого, которых не могло быть в действительности. Мне было трудно принять это. Более того, остро хотелось, чтобы это открытие и оказалось ложью. Я направил молящий взгляд на Байдай с негласным вопросом. Что было важнее установить в этот момент: чем я был болен? Или кем я, собственно, являлся?
Вопрос глупый в своей парадоксальности, но другого я задать не мог. Байдай никак не отреагировала на мой взгляд. Ее собственный взор оставался затуманенным. Она продолжила рассказ в свойственной ей манере:
– Даже запускаемые прямо сейчас пилотируемые космические корабли – это больницы. Все без исключения. Бывают такие хвори, которые на Земле не вылечишь. Вот пациентов и отправляют за пределы родной атмосферы. В кораблях проделаны отверстия, через которые внутрь кают поступает космическое излучение. Более прямого и таргетированного лечения и не придумаешь. – Выдержав паузу, Байдай объявила: – У тебя не иллюзии. Просто наш мир таков.
С моей спутницей мы долго простояли без движения неприкаянными распятиями на крыше больницы. Мне начало казаться, что город смотрит на меня неисчислимым сонмом окон-зрачков, складывающихся в подобие хвоста павлина. И на высоте, и у земли ритмичными вспышками разливались струи ярко-красного цвета, походившие на цветочные поля. В потоках иллюминации, складывающихся в реющее красное знамя, метались беспрестанно цифры и линии. Это свечение было подобием экрана общего электрокардиомонитора, который навесили на город, где каждое сердце было изъедено недугом, щемило так, что желания жить не оставалось, и громогласно взывало о врачебной помощи. За окнами маячили лишенные выражения лица бесчисленных больных, усохшие до состояния пергаментной бумаги. Еще я обратил внимание, что из нескольких мест к юго-востоку от нас в небо устремлялись искрящиеся отсветы зарева. Со слов Байдай, там в лабораториях случилась утечка штамма «Андромеда», и руководству больницы пришлось пойти на экстренные меры: выжигать все огнем. В принципе, в случае необходимости так могли изничтожить любое отделение дотла. На сжигание вещей требуется большой запас топлива. Этим и объяснялся дополнительный топливный сбор, который больные оплачивали при госпитализации.
– Такое уж у нас время – эпоха медицины, – пояснила Байдай.
– Эпоха медицины?
– Да, именно медицины. Братец Ян, ты что, все проспал? – Девушка завела руку за пазуху и, будто показывая фокус, вытащила оттуда свернутый экземпляр
