– Все, о чем ты говоришь, можно представить как испытание, через которое должны пройти все больные. Это как экзамен в вузы. Получил нужный балл – поступаешь на лечение. Братец Ян, ты что, не учился в университете? Многие вещи, которые творятся в больнице, – это мониторинг наших передвижений в реальном времени и проецирование голограмм. Я слышала, что они отслеживают не только наши движения, но и наши мысли. Вот берут они все фантазии и иллюзии больных насчет больницы, сводят их до средних значений и конструируют образы, которые пациентам больше всего по душе. Так никто не будет пугаться с непривычки и от непонимания того, насколько далеко зашла модернизация больничного дела. Пациенты же – люди невежественные и неопытные. Тревожатся они целыми днями, думают только о том, что скоро помрут, и потому лишь пекутся по поводу того, как завершить свои дела и организовать себе чистое постельное белье. Впрочем, это, может быть, некоторая разминка перед лечением. Эдакая медицина с человеческим лицом.
– А заодно с привкусом горечи прошлой жизни и сладости нынешнего существования. – Было ощущение, словно множество больниц разных времен и эпох наложились друг на друга в одной точке пространства. Возможно, в этом проявлялась общая склонность больного сознания лицезреть взаимосвязи между вещами.
– Тебя здесь наверняка уже спрашивали об этом. Ты веришь в больницу? Веришь врачам? Прежде чем лечиться, надо себе ответить на этот вопрос. – Девушка сказала это спокойным тоном, без того негодования по поводу моего потенциального неверия, которое звучало в речах сестрицы Цзян.
– Ладно уж, мучайте меня вашими испытаниями. Пройдем и этот экзамен. Только непонятно, кто устанавливает проходной балл. Вариантов ответа на этот один вопрос слишком уж много. – В итоге ведь я, после многократных обследований и тестов, добился того, чтобы за мной закрепили статус стационарного пациента. Всеми правдами и неправдами больница, пускай вкривь и вкось, кажется, изо всех сил старалась не забывать о больных. И мои испытания по поступлению в больницу продолжались и в стационаре. Финальную оценку объявили бы, похоже, лишь в день моего полного выздоровления, либо в день моей безвозвратной погибели.
Но у меня было чувство, что в положении мира, как при репликации ДНК, где-то допустили мелкую, но значимую ошибку. Нельзя же все было воспринимать как простую голограмму! В словах Байдай отсутствовала логика или, по меньшей мере, присутствовали несостыковки. Не смел я верить ей на слово и по части иллюзий. Сразу припомнились окаменелости из древнейшей древности, выкопанные из земли и помещенные на всеобщее обозрение в музеи. Чем были эти экспонаты? Свидетельством того, что всеобщая предопределенность была выдумкой? Или же доказательством как раз того, что забавы предшествующих нам существ не были иллюзией? Все пережитое мной походило очень сильно на правдоподобную ложь, однако ложь эту я видел, внимал и ощущал настолько неподдельно, что кости отбивали друг о друга дробь. Иного объяснения ощутимой, совсем недвусмысленной боли, которая охватила мое тело, я придумать не мог. Я существую, ибо испытываю боль… Теперь только не хватало вспоминать о том, насколько мне было больно.
– Братец Ян, послушай-ка, в какое прекрасное время, со слов газетчиков, мы с тобой живем. – Байдай, не обращая никакого внимания на мое состояние, продолжила чтение:
