На другой день Боков сказал, что колокол можно взять у дядьки в центральном парке. Мы поехали в город, зашли к Алькиному дядьке, и он отдал нам списанный репродуктор. На радостях мы взяли мороженое и расположились на лавочке неподалеку от танцплощадки.
Парк был разбит на месте старинного кладбища, и кое-где еще в кустах виднелись надгробные плиты. Будто вечный двигатель, крутилось колесо обозрения, в зарослях черемухи шныряла ребятня. Неожиданно где-то рядом заплакала, застонала труба, сотрясая воздух, ухнул барабан. Сметая с деревьев тополиный пух, куда-то в небо рванулся и поплыл вальс, и сразу весь праздно гуляющий народ хлынул в сторону музыки.
И тут я неожиданно увидел Зинку. Она шла с курсантом из авиационного училища, шла так, как ходят взрослые, под ручку. Он что-то весело рассказывал ей, она смеялась. Нас они не видели, ветки клена, как шторы, закрывали нас.
– Ты смотри – Зинка! – приподнялся со скамейки Боков и странно глянул на меня.
– Я же вам говорил, – вскинул свои птичьи глаза Иманов, Зинка была в черном тонком свитере, белой юбке. На ногах туфли на высоком каблуке. Под бинтами, отдавая болью, застучало сердце, я понял: теперь мне не поможет даже самый мощный репродуктор…
Проснулся я точно от толчка. Придерживая рукой занавеску, возле кровати стояла Зинка и растерянно смотрела на меня. Я не видел ее лет семь, но у меня было такое ощущение, что мы расставались ненадолго, будто Зинка выходила в другую комнату переодеться, а я, поджидая ее, задремал.
– Ты откуда свалился? – заметив, что я раскрыл глаза, спросила она.
– Тебя решил проведать. Приехал, а тебя нет. Ждал, ждал, а потом уснул.
Я почувствовал, что оправдываюсь, и причиной тому были Зинкины глаза, не было в них радости. Мне стало неловко, будто не она меня, а я ее застал раздетой. Я быстро соскочил с кровати, начал одеваться. Зинка хотела напоить меня чаем, но, сославшись на то, что мне надо в город, я отказался. Она не настаивала.
– Ты как, по делам или по магазинам? – спросила.
– Город посмотреть, я ведь в Москве первый раз.
– Пойдем вместе. – Зинка выключила электроплитку. – Только ты подожди немного, я переоденусь.
– Ты отдыхай, с ночи все же, – попытался отговорить ее я.
– Заблудишься еще, – скупо улыбнулась она, и я вдруг подумал: зря ехал, уж лучше бы переночевал на вокзале – и ей лучше, и мне спокойнее.
Минут через пять мы вышли на улицу. Дождь перестал. Сквозь оголенные деревья пробивался рассвет, и вместе с ним откуда-то из-за домов сквозь заваленный желтыми мокрыми листьями скверик надвигался шум огромного города.
– Утром выхожу и будто подключаюсь в сеть с высоким напряжением, – пошутила Зинка.
На ней был кремовый, перехваченный в поясе плащ, через плечо висела коричневая, на длинном ремешке кожаная сумка. Все было в тон, сидело на ней ладно и красиво. Зинка всегда отличалась тем, что умела хорошо и со вкусом одеваться.
Я заметил, что чем дальше уходили мы от общежития, тем спокойнее и веселее становилась она. Мы свернули за угол и нырнули в метро.
– Тебе идет форма, – сказала она в пространство, точно не для меня, а для кого-то другого. – Встретила на улице и, пожалуй, не узнала бы.
– А я бы узнал. Ты почти не изменилась.
Я, понятно, врал: конечно же, Зинка изменилась. Здесь, в этом длинном, ярко освещенном тоннеле, я понимал, что она уже не та девчонка, которая когда-то учила меня танцевать. Я видел, как на Зинке останавливались взгляды проезжающих мимо мужчин. Зинка пропускала эти взгляды сквозь себя, казалось, она не замечает их, но я знал: она все видит и все понимает. Рядом со мной стояла красивая, знающая себе цену, женщина. Я отвернулся, стал смотреть вниз, туда, куда катил эскалатор. И, видно уловив перемену в моем настроении, Зинка повернулась ко мне, улыбнулась.
– Молодец, что заехал, – сказала она. – Только надо было дать телеграмму, я бы встретила. А то как снег на голову.
Мы вынырнули из-под земли на площади Свердлова. Зинка повела меня по переулкам, каменным дворам.
Экскурсию по городу мы начали с магазинов. Сначала зашли в ЦУМ, потом мимо Большого театра пошли в ГУМ. Она небрежно проговорила:
– А это Большой театр. – Так, будто она бывала здесь чуть ли не каждый день. И я почувствовал, как во мне шевельнулась зависть: надо же, захотел – поехал в театр или еще куда-нибудь. Права Полина Михайловна, все рядом.
Углядев красный кирпич кремлевской стены, вспомнил, что вчера уже был здесь, только с другой стороны. Разорвав облака, выглянуло солнце, и вмиг все преобразилось: засверкали окна, провода, стекла проезжающих мимо автомашин. Казалось, Москва подала тайный знак, и я почувствовал, как во мне что-то дрогнуло и радостно отозвалось: нет, не зря я ехал, летел сюда. Через длинный переход мы вышли на узкую, заполненную людьми улицу и нырнули в темные дубовые двери ГУМа. И тотчас же уперлись в живую стену, которая держала в осаде прилавок.
– Польскую косметику продают, – окинув взглядом очередь, уверенно сказала Зинка. – Давай встанем, может, ты своей жене возьмешь. – Зинка бросила на меня короткий, изучающий взгляд.
– Я, Зина, не женат.
