– Не будем о ней. Пусть все это останется для дня, а сейчас ночь, изнанка, она для другого.
От нее приятно пахло очагом, сливочным маслом и травяным мылом. А лицо было так близко, что мягкие кудряшки, с запутавшимися в них медными отблесками свечи, щекотали щеку. Под натянувшимся хлопком сорочки темнели соски.
– Чувствую себя… ты правда не считаешь, что мы, что я… ты правда не против?
– Глупенький… – Роза тихонько и беззаботно рассмеялась, так беззаботно, как только может смеяться женщина, уверяя любимого мужчину, что не хочет выйти за него замуж и когда-нибудь увидеть в своих детях его отражение. – Конечно не против. Мы ведь с самого начала все обговорили. И я сразу знала, что ты уедешь, меня это устраивает. Не собираюсь я ни к кому привязываться или привязывать к себе.
Он хотел сказать что-то еще.
– Т-ш-ш, это потом, а сейчас мне ничего от тебя не нужно, кроме тебя самого.
Нагнувшись, она поцеловала его в шею, и в животе налился горячий комок. Хрипло вздохнув, Эшес стянул с ее головы чепец и рывком перевернул на спину.
Тем временем в кустах возле забора чьи-то челюсти двигались энергичными поршнями. Кто-то смачно причмокивал, чавкал и вообще всячески показывал, как он доволен.
– А не кажется ли тебе, что это несколько несправедливо: тебе фарш, а мне только облизывать банку? К стенкам, между прочим, всего пару кусочков присохло.
Чавканье прекратилось.
Последовала пауза, призванная показать собеседнику, что его слова восприняты всерьез, тщательно обдумываются и взвешиваются.
– Нет, не считаю.
Чавканье возобновилось.
Послышался вздох.
Через какое-то время первый голос, чей владелец явно был больше склонен к философствованию и размышлениям, снова спросил:
– Кстати, а мышу мы ничего не оставим?
– С чего бы? – Звук обсасываемых пальцев. – Мы же никогда ему не оставляли, а я не из тех, кто изменяет традициям.
– И то верно.
Довольная отрыжка, звук сминаемой банки.
Маленькая жестяная комета вылетела из кустов и приземлилась на обочину.
– И, между прочим, никогда не ждем.
– Ну, традиция есть традиция.
Треск раздвигаемых веток. Звук удаляющихся вперевалочку шагов.
Эшес снова лежал, заложив руки за голову и глядя в густую черноту потолка. Тишину нарушало лишь мерное дыхание спящей Розы. Внезапно где-то внизу раздался тихий щелчок. Следом еще один. Ну а потом сухие щелчки следовали уже без пауз. Эшес перекатился на край кровати, сел и быстро натянул штаны. Спускаясь вниз, он все еще не мог определить природу шума.
Шорох и частая дробь раздавались в коридоре, у лестницы, ведущей в кухню. Он зажег свечу, и ореол огонька осветил престранную картину: принесенный сегодня днем мешок гороха, который он пока не успел оттащить в кладовую, напоминал сейчас холщовое решето. Плотная бурая ткань, еще час назад вполне способная удержать внутри кое-что и поострее горошин, сплошь зияла прорехами, через которые бодро сыпалось содержимое. Эшес попытался поправить мешок, но потянул слишком сильно – несколько соседних дыр решили объединиться, и он окончательно развалился.
Нагнувшись, чтобы поднять осевшую пустой шкурой тряпку, хирург замер: среди сухих бесцветных шариков блеснуло что-то серебристое и плоское. Эшес поспешно опустился рядом и запустил обе руки внутрь.
Вытащив находку, он какое-то время растерянно вертел ее, а потом рассмеялся. Сначала тихо, а затем, не удержавшись, громче, с облегчением.
Мышь торопился. Очень торопился. Хотя бы крошку ухватить, малюсенькую! Он так и слышал облизывания и довольный хруст в кустах. И от этого начинал перебирать лапками с удвоенным рвением.
Если совсем ничегошеньки не оставят – это нечестно. Тогда он проявит характер. Да, так в следующий раз и скажет, мол, отказываюсь. Почему за жратву вечно ему расплачиваться? Пакости устраивать гораздо веселее, чем благие дела. Он вам не Мышь Кихотус, черт побери!
Мышь сбежал со ступенек, в отчаянии чувствуя, как восхитительный запах, совсем недавно сочившийся из-под крыльца, исчез. Он завертел головой – вокруг стояла тишина – и взвыл от досады, но, разумеется, его вой прозвучал как писк. Это одна из неприятнейших сторон мышиного бытия: все считают тебя тупым мелким зверьком, а все потому что бурлящая внутри богатейшая гамма чувств прорывается наружу в виде одной-единственной писклявой ноты. Какая жестокая насмешка природы!
Наконец, уловив крупицы аромата, мышь повернул к кустам, из которых его совсем недавно так бесцеремонно отправили на миссию. Когда от них его отделяло всего несколько десятков мышиных шагов, впереди вдруг выросла черная тень, заслонив полмира. Розовая дорожка языка свисала до самой земли, с нее скатывались плотные нити слюны. Вырвавшееся из клыкастой пасти дыхание смешалось с холодным воздухом и осело на усах мыша тяжелым инеем.
Мышь замер ни жив ни мертв. Тень, оглушительно дыша, качнулась, внимательные глаза-мячики блеснули перед самой его мордочкой, и похожий на валун нос втянул воздух… мышь зажмурился… прошло полминуты, минута, а потом тень отступила, освобождая дорогу. Несколькими прыжками мазнув двор, пес скрылся за домом.
