Мышь рассмеялся от облегчения однообразным мышиным писком – точно таким, каким пять минут назад выражал отчаяние, – и побежал дальше. Он уже достиг крайнего куста, представляя, как расскажет тем двоим о своем приключении, когда впереди что-то сверкнуло. Мышь недоуменно замер. Два слепых изумруда уставились на него прямо из темноты. А потом гибкое уродливое тело, шипя и урча, выгнулось, лапа с выпущенными когтями взметнулась вверх, и страшный удар пригвоздил к земле его хвост.
Твила видела этой ночью странный сон. Как будто Ланцет вовсе не Ланцет. У него были огромные черные крылья и копыта, и он умел передвигаться не только по земле, но и под землей, под водой и по воздуху. А еще его звали не Ланцет. Но когда Твила спросила, как его настоящее имя, то услышала в ответ что-то вроде: «Ашшш», «Рр».
– Как-как?
– «Шррр», – настаивал Ланцет, который был не Ланцет.
– Прости, все равно не пойму, – расстроилась Твила и полезла на скалу за облаками.
Наутро она узнала, что мастер Блэк нашел пропавшие деньги: похоже, его возвращение накануне застало воришку врасплох, и тот не придумал ничего лучшего, как спрятать деньги в мешок с горохом, чтобы позже за ними вернуться.
А еще с того дня мастер непременно добавлял к ежевечернему подношению Твилы что-то и от себя (тайком от Охры, разумеется).
Твила жила в Бузинной Пустоши уже около полутора месяцев, старательно вталкивая телегу своей жизни в привычную колею, но всякий раз, когда начинало казаться, что ей это почти удалось, у той то ось ломалась, то колесо застревало. Особенно трудно дела обстояли с работой в прачечной – к такой невозможно привыкнуть, только смириться.
Вот и сегодня не обошлось без неприятностей. Во-первых, она потеряла платок, который, как и обещала, вышила паутинкой волос Дитя – а всякому ведь известно, что бывает, если твои ногти или волосы попадают не в те руки (Твила только очень надеялась, что чьи-нибудь облепленные бородавками пальцы не кидают прямо сейчас льняные волоски в булькающий котел под мерзкое захлебывающееся хихиканье, или что их не облюбовали птицы, рыщущие в поисках материала для своих гнезд). Во-вторых, она обварила ногу кипятком из чана, а вдобавок старуха пересыпала в раствор для белья щелочи, и теперь Твиле казалось, что на ней рукавицы из муравьев – и не безобидных черных, а кусачих красных. Поэтому, покидая вечером прачечную, она старательно прятала гадостно-розовые руки за спиной, если кто-то шел навстречу.
После смены она обыкновенно забегала ненадолго на болото – проведать местечко и поболтать (или помолчать) с Дитя. Вот и сейчас она свернула на проселочную дорогу и направилась прямиком туда.
Приближались сумерки: закат кипящим золотом растекался по небу, раскаляя нитку горизонта докрасна. Над ним уже лежали стопкой холодные лилово-серые слои – чем выше, тем темнее. Еще немного, и солнце упадет за горизонт, задернув бархатную штору с россыпью звезд.
Идти оставалось совсем немного – впереди уже маячил камень, служивший ей опознавательным знаком. От него она обычно сворачивала к тропинке в зарослях, но тут от кустов, обступавших росший дальше по дороге каштан, раздался шорох. Возле самой земли мелькнула тень, и Твила поначалу приняла ее за полевого зверька, но, приглядевшись, поняла, что ошиблась: из орешника торчали каблуки. Она замерла от неожиданности, а потом осторожно попятилась, но неизвестный резко дернулся, видимо, услышав ее шаги, и вскочил. Тут-то и выяснилось, что каблуки крепятся к остроносым туфлям-лодочкам с тяжелыми серебряными пряжками, а те, в свою очередь, сидят на жилистых ногах пожилого мужчины. У него были кустистые седые брови, кривоватая, как от удара ребром ладони, шея и тревожные мечущиеся глаза. Руки с забившейся под ногтями грязью он то потирал, то судорожно прятал в карманы.
Опомнившись, Твила хотела развернуться и броситься обратно в деревню, но ее удержало выражение крайнего отчаяния и растерянности на лице незнакомца. Казалось, он испуган ничуть не меньше нее. Он замер, покачиваясь и не предпринимая попыток подойти ближе, и только изредка косился на что-то у себя за спиной.
Одет мужчина был в богатый темно-красный камзол, расшитый золотыми трилистниками, с выглядывающим из-под него слегка засаленным воротником-жабо из тонкого кружева, и шелковые чулки, некогда белые, но сейчас пребывающие в плачевном состоянии. Похоже, перед ней стоял важный господин, который к тому же был явно не в себе. При обычных обстоятельствах она ни за что не заговорила бы первой, но старик выглядел таким потерянным и несчастным, что Твила сделала робкий шажок вперед.
– Добрый вечер, господин, – неловко произнесла она, – вам нужна помощь?
Незнакомец нервно отпрянул, теребя и покусывая воротник и продолжая хранить молчание.
