На этом запись обрывалась.
Мы с Валей помолчали.
– Жалко ее, – призналась соседка. – Как представлю… я прочитала и к мамке пошла – спросить: отпевали бабу Лиду? А она и не знает. Надо бы панихиду заказать… Я сама закажу, раз уж так.
Она говорила и говорила, а я так и не могла до конца осознать, что вот мы, ничего не умея, не зная и не понимая, спасли человеческую душу. Если это правда, значит, совершилось настоящее чудо.
Мана манит, да Бог хранит.
…Смеркалось. После вчерашнего обильного снегопада некоторые могилы были заметены чуть ли не вровень с оградками. Дорожка кончилась.
Валюшка остановилась и растерянно огляделась.
Куда теперь? Где та могила, которую она ищет?
Вдруг медальон, висящий на шее, забился, сам по себе выпростался из-под шарфа и дубленки, потом натянулся параллельно земле и потащил Валюшку вперед.
Она пыталась остановиться, сопротивляться, но это оказалось бессмысленно. Медальон, больно врезаясь в шею, волок Валюшку напрямик, по сугробам, и девочка испугалась: что будет, если он повернет в сторону оградок? Ей через памятники прыгать придется, что ли? Мчаться прямо по могилам?!
Внезапно медальон успокоился и смирно повис на шее.
Вокруг простиралась снежная равнина, видная до самого горизонта.
Валюшка уже не на кладбище, что ли? А почему так светло? Должно темнеть, ведь уже вечер!..
Она огляделась и заметила одинокий могильный холмик, занесенный снегом по самую верхушку памятника.
Сердце больно стукнуло.
Это здесь? Это то, что она ищет?..
Не разбирая дороги, Валюшка через сугробы пробралась к памятнику и обеими руками принялась счищать с него снег, пытаясь открыть портрет.
Вот она, фотография! Точно такая же, как в медальоне. Только глаза женщины на этой фотографии закрыты. И еще вот что странно: под портретом нет никакой надписи.
Ледяной ветер пронесся по кладбищу. Почудилось, что из-за спины донесся чуть слышный скрипучий смешок.
Валюшка оглянулась и увидела Зенобию.
Она не проваливалась в сугробы, а едва касалась их ногами. Легкие метельные вихри взметывались за ней, и тогда Валюшке казалось, будто это не девочка, одетая во все белое, с длинными белыми, реющими на ветру волосами, несется по сугробам, а большая белая кошка с острыми, серебряно сверкающими когтями. Но тут же снова вместо кошки появлялась Зенобия.
Вот она обернулась, взглянула на Валюшку своими прозрачными, очень светлыми глазами, усмехнулась, а потом понеслась к ней – так же легко, невесомо, и каждое ее движение вызывало не то восхищение, не то ужас…
Зенобия замерла совсем рядом – так близко, что Валюшка увидела: снежинки, падающие на ее щеки, не тают! – и спросила, почти не шевеля побелевшими, опушенными снегом губами:
– Испугалась? Рановато. Все еще впереди!
– Что впереди? – тихо спросила Валюшка. – Чего мне бояться?
– Посмотри туда, – кивнула Зенобия в сторону одинокой могилы, и Валюшка обернулась.
Фотография на памятнике медленно наливалась серебристым свечением.
Лицо женщины с каждым мгновением становилось все прекрасней.
Да, она была невероятной красоты! Чеканные черты поражали совершенством. Длинные белые косы сверкали так, словно их унизывали бриллианты. Глаза были закрыты, и белые ресницы лежали на белых щеках словно белые стрелы.
И тогда Валюшка поняла, что уже видела раньше это лицо. И вспомнила где…
В Хельхейме!
Этот тип появился ужасно не вовремя. Валюшка стояла у окна в коридоре четвертого этажа и плакала. Она нарочно выбрала именно этот коридор. На четвертом этаже находились классы музыки и рисования, кабинет завхоза и медкабинет, поэтому здесь обычно было малолюдно, а значит, можно поплакать вволю.
Нет, Валюшка совершенно не была плаксой. Она вообще не помнила, когда плакала в последний раз. Поэтому у нее не было никакой сноровки сдерживать слезы. Они так и лились из глаз, а иногда прорывались всхлипывания и даже рыдания. И вдруг за ее спиной раздался голос какого-то мальчишки:
– Слушай, что вообще случилось?
Принесло же кого-то!
– Ничего не случилось, – буркнула Валюшка, торопливо вытирая слезы.
