Лицо сидевшей напротив него девочки постепенно сливалось для Сергея с лицом на портрете. И второе казалось ему более значительным, выпуклым, ярким, будто постепенно отбирало жизнь у оригинала.
Наконец уставший Сергей отложил кисть и машинально потянулся, разминая затекшие за прошедшие два урока мышцы. И только тут он обнаружил за своей спиной почти весь класс во главе с Карандашом. К удивлению Сергея, ребята смотрели на его холст молча. Никаких иронических замечаний. Никаких смешков. Вообще — никаких комментариев. Глубокая тишина — и странные, какие-то потерянные глаза.
Лишь Светлана Лукьяненко по-прежнему сидела на своем месте. Она все еще рисовала. Да он сам пока еще не всматривался толком в собственную работу. Пока писал, Сергей отключался полностью. Обдумывать и рассматривать сделанное он начинал намного позже, когда немного остывал.
Но молчаливая толпа за плечами ощутимо давила на психику, и сегодня Сергей изменил своему правилу — взглянул на холст сразу же. И замер — растерянный, пожалуй, не меньше, чем остальные. И немного… испуганный.
Да, на полотне действительно была изображена Света Лукьяненко. Во всяком случае, чисто портретное сходство налицо. Но вот в остальном… Сергей потрясенно выдохнул —
Огромные васильковые глаза смотрели на мир абсолютно беззащитно. Внешняя невозмутимость оказалась лишь маской, и эта маска трещала на картине Сергея по всем швам.
Сергей судорожно сглотнул, не понимая, как
Какая-то удивительная чистота просматривалась в тринадцатилетней девочке на ильинском полотне! Чистота и незащищенность.
Увидев, как изменилось лицо Сергея, Светлана Лукьяненко медленно отложила кисть в сторону. Ей почему-то стало не по себе. Она почувствовала: что-то случилось. Что-то страшное. Только вот — что? Подумаешь, портрет! Она тоже два урока подряд рисовала Сергея, и ничего особенного…
Одноклассники молча расступались перед ней. Встревоженная Светлана подошла к мольберту Ильина. И застыла перед ним, бледнея все сильнее и сильнее.
Чем дольше девочка всматривалась в свое изображение, тем заметнее на него походила. Будто с лица Светланы постепенно сползала чужая, взятая на время личина. Словно действительно живым было именно лицо на портрете, и теперь оно делилось силой и выразительностью с оригиналом. Это выглядело потрясающе! Казалось нереальным.
Наконец Светлана подняла на Сергея огромные, уже знакомые всем — по его полотну — своей беззащитностью глаза и еле слышно прошептала:
— Зачем? Зачем ты написал меня…
Она закрыла лицо руками и выбежала из класса.
Сергей растерянно смотрел на дверь, захлопнувшуюся за Лукьяненко. Он почувствовал себя виноватым. И не знал, что делать. Перевел беспомощный взгляд на свою работу и словно впервые увидел ее. И потерянно подумал, что Светлана красива. Необычайно красива. Почти… как Дина!
Помрачневший Сергей выбежал из класса, даже не заметив, что одноклассники косятся на него чуть ли не с ужасом. Он не обратил внимания и на догнавшего его Гришку. Лишь угрюмо кивнул ему и вышел на улицу.
Растерянные семиклассники сегодня почему-то очень быстро и почти бесшумно разошлись по домам. После уроков не состоялось даже обычного обсуждения работ. Всем было как-то не до этого. Душевшая обнаженность, которую ребята вдруг увидели в портрете Лукьяненко, испугала класс. По-настоящему испугала. В этом… крылось что-то неправильное! Даже нечестное. А уж обсуждать подобное — и вовсе невозможно.
Сбежавшую Светлану встревоженный Карандаш отыскал только через сорок минут, в каком-то тупичке на третьем этаже, и привел к себе в мастерскую. Он едва заметил ее! Девочка забилась между старыми, пыльными новогодними плакатами, и учитель с трудом извлек Свету оттуда. И к себе вел ее за руку, как маленькую.
Карандашу казалось: девочка и не сознает, что идет за ним. Пришлось накапать в стакан с водой валерьянки и заставить ее выпить. Хорошо, что валерьянка или пустырник всегда были в мастерской — старик слишком близко к сердцу принимал любое событие в школе, а капли помогали ему успокоиться.
Через полчаса Карандашу показалось, что Светлане стало немного легче. Она наконец заснула, свернувшись жалким калачиком на диване. Учитель бережно накрыл ее своим плащом и удрученно покачал головой.
Он тоже чувствовал себя виноватым. Старик понимал — подобная открытость его ребятам пока что не по возрасту, она может и сломать их… Что-то он не рассчитал сегодня, чего-то не учел. Сделал грубую ошибку, не имея на нее права.
