– На память.
Лена отбежала подальше, сфотографировала нас и крикнула:
– Класс! Вы рядом с деревом – мураши! Оно, по-моему, даже в кадр полностью не вошло!
Лилька ткнула пальцем в дрогнувшую где-то над нашими головами ветку и осторожно спросила:
– Вован, что ли?
– Кто же еще? – Лена пожала плечами.
– Не высоковато он забрался?
Орлов хохотнул:
– Кузнецова не знаешь? Он же сейчас до самой верхушки попрет. Пока ветки держат…
– Точно. Вован о нас и не помнит, – усмехнулся я. – У него своя война: береза его или он березу.
– Ну и дурак, – буркнула Лилька.
– Не скажи. Это по-мужски.
– Молчал бы уж – по-мужски! Сам-то небось не полез!
Лилька обращалась ко мне, но покраснел почему-то Витек. А я кивнул:
– Ты права. Я бы так высоко забираться не рискнул. Не Вован я.
Серега пренебрежительно скривился:
– Подумаешь! Сила есть, ума не надо!
Лена внимательно посмотрела на него и негромко заметила:
– Кузнецов не дурак. Просто он – другой. Здесь он на своем месте, а в городе – не всегда.
Над нашими головами вдруг зашелестело, и сверху сорвалась сухая ветка. Она упала рядом с Лилькой.
Кочеткова испуганно взвизгнула. Витек побледнел. Схватил свою драгоценную гитару и отбежал подальше. И уже оттуда крикнул:
– Куда он лезет, болван?! Сорвется же! Его даже отсюда не видно!
Мы всматривались в дрожащую зеленую массу до рези в глазах, но Кузнецова не видели, он был слишком высоко и совершенно терялся среди листьев.
– Он спортсмен, не упадет, – неуверенно сказала Лена.
Орлов бросил взгляд на часы и угрюмо хмыкнул:
– Я хоть в себя приду, пока Вован макаку изображает. А то он сегодня меня совершенно загнал. Здоровый, чертяка! Как конь прет, за ним разве угонишься… – И он улегся в тени.
Я лежал в траве, наслаждаясь нечаянным отдыхом. И почти привычно поймал себя на том, что смотрю на Лену. Вроде бы и не думаю о ней, но, если расслаблюсь и не контролирую себя, взгляд останавливается именно на ней, на Лене. Вот как сейчас.
Казалось бы – ну что в Ахмедовой такого? Лилька куда красивее, я это четко осознаю. Умом. Но смотреть на Лильку… не тянет совершенно. Любой журнал раскрой, и пожалуйста – очередная тебе Лилька. Или в рекламе какой-нибудь – тысячи Лилек. Все одинаково хорошенькие: глазки огромные, бездумные, ресницы длиннющие, губки бантиком… куколки! А Лена…
Она – как с Луны, такая же… инопланетянка. Внешне уверена в себе, а на самом деле – вовсе нет. Всегда старается поступать «как должно», даже если это совсем невыгодно. И страх у нее есть, что когда-нибудь она «сломается». Считает почему-то себя очень слабой. Трусливой даже. Смешная…
Зато других Лена принимает такими, какие они есть. Со всеми их слабостями. Не осуждая. Ту же Лильку или Серегу Орлова. Она – единственная – никогда на них не злится. И морали им не читает. Говорит – без них мир стал бы скучнее.
Мы как-то пару раз всерьез с ней поболтали. Правда, я тогда струсил, говорил как бы не от себя – мол, читал где-то, послушай… А Лена, она напрямую. Она – честно.
Я непроизвольно поморщился: никогда, наверное, не вести мне себя «как должно» – сколько раз уже пытался! Правильно Ленка сказала – главная война – с собой, остальное – мелочи.
Почему-то вспомнилось: когда компас пропал, Лилька с Казанцевым в истерику впали. Серега злился, простить не мог Вовану, что тот его компас забрал. Кузнецов в ступоре был, считая себя виноватым. Я тоже испугался, чего врать-то, только вот сорваться себе не позволил. На Лену посмотрел – и сдержался. Уж очень спокойным ее лицо мне показалось, каким-то чрезмерно спокойным. Лишь губы чуть заметно дрожали и тонкие смуглые пальцы. И я понял – сейчас «должно» сохранить спокойствие. Любой ценой.
Интересные глаза у Лены, ни у кого я таких не видел: веки слегка припухшие, ресницы густые и короткие – щеточками. Если Лена щурится, глаз почти не видно. А когда она не прижмуривает их – они яркие, блестящие, темные-темные, как спелые вишни…
Вован спустился вниз только через полчаса. Упал рядом с нами в траву и потрясенно выдохнул:
– В жизни такого не видел!
Лилька насмешливо поинтересовалась:
– Такого – это чего?
Светло-серые глаза Кузнецова приобрели необычное для них выражение мечтательной задумчивости. Вован пожевал губами и неопределенно пробормотал:
– Понимаешь, лес, он сверху… ну, как бы это половчее-то… Э-э… ну… – Вован провел в воздухе волнообразную линию. – Как море. Только зеленое. И совсем-совсем живое! Дышит-дышит-дышит, аж не по себе делается…
– Да ты поэт, – насмешливо констатировал Серега.
Кузнецов шумно вздохнул и с сожалением покачал головой:
– Не. Был бы, разве так болтал бы? Мой язык, как булыжник, едва ворочается. Балда я, Серега прав! Вот Лена, она бы сказала…
Я торопливо спросил:
– Болото видел?
Мой вопрос вернул Вована на грешную землю. Он вскочил и живо сказал:
– Ага. Углядел огромную желто-зеленую заплату, как вы и говорили. Вон там! – И махнул рукой куда-то на юг.
Лена осторожно поинтересовалась:
– Далеко?
