Я отыскал взглядом валявшуюся в стороне гитару: Витек притащил ее с собой, не мог расстаться с ней и на пять минут.
Едва двигая застывшими от внезапного шока губами, я продребезжал:
– Чтобы никогда… Никогда!
Глаза застилала багровая пелена. Мне и в голову не пришло стукнуть самого Витька – какой смысл? Но вот его гитара…
Я ненавидел ее!
За вчерашний обман.
Неожиданно для себя я прыгнул на несчастный, совершенно невинный инструмент, и принялся безжалостно топтать его.
Под тяжелыми кроссовками крошилось тонкое дерево. Жалобно гудели, обрываясь, струны. А я сладостно хекал, растирая в пыль обломки, и несвязно выкрикивал:
– Чтоб никогда больше не играл нам! Понял, нет?! Никогда! Никогда! Никогда! Хватит врать!!!
Потрясенный Витек смотрел на свою драгоценную гитару, вернее, на ее жалкие остатки, и плечи его опускались все ниже и ниже.
Казанцев когда-то говорил нам, что этот инструмент еще в прошлом веке привез из Испании его дедушка со стороны матери. И лучшей гитары, он, Витек, в руках не держал, хотя перепробовал многие.
А теперь ее больше не было.
Совсем.
Навсегда.
По его щекам покатились слезы. Частые, крупные. Казанцев оттолкнул меня в сторону. Упал перед грудой матово поблескивавших дощечек на колени и неверяще прошептал:
– И ЭТО – из-за жалкого кусочка сала?!
Я тяжело вздохнул. Боль и разочарование куда-то ушли, осталась лишь пустота.
Казанцев беззвучно плакал над своей гитарой, и мне не было его жалко. Гитару – да, его – ни капли.
– Из-за сала… – дрожащими губами повторил он.
Я равнодушно отозвался:
– Дурак! Так ничего и не понял.
И поплелся будить остальных. Как-то нужно было объясниться с ребятами…
К моему искреннему изумлению, ребята не рассвирепели. Может, из-за убитого горем Витька.
Он по-прежнему рыдал над своей разбитой гитарой и вяло перебирал дощечки. Все пытался их сложить, издали это походило на сложную мозаику.
Даже Лилька, жадно поглядывавшая на уцелевший кусок хлеба, на Казанцева с упреками не набросилась. Зато на меня она посматривала почти со страхом. И старалась держаться подальше.
Орлов же похлопал меня по плечу и ухмыльнулся:
– Ну ты и зверь, Сашок! Честно, не ожидал.
Вован – а я всю жизнь считал его толстокожим! – смотрел на нас обоих со странным сочувствием.
Лена подошла чуть позже, когда ребята немного успокоились. Подняла на меня ясные глаза и прошептала:
– Я тебя понимаю.
Я пожал плечами: если честно, я и сам себя не понимал. Просто чувствовал себя оплеванным. Почему – не знаю.
Я не мог смотреть на Казанцева: он походил на зомби. Глаза круглые, бессмысленные, неверящие. Пальцы трясутся до сих пор. И что он все сидит над обломками?!
Лена легко коснулась моей руки и неохотно добавила:
– Глупо, но Витька жаль.
Вован разделил между девчонками хлеб, а нам с Серегой вручил по четыре дольки шоколада. Потом выдал каждому по жевательной резинке и хмуро буркнул:
– Не проглотите, с голодухи-то! Это чтоб пить меньше хотелось.
Потом Кузнецов подошел к Витьку, сидевшему в стороне над остатками гитары. Резким рывком поднял его за шиворот на ноги. Вручил шест, подтолкнул к нам и угрюмо проворчал:
– Хватит погорельца изображать. Идти пора, пока силы есть.
Казанцев тоненько всхлипнул, размазывая свободной рукой по лицу слезы. Девчонки страдальчески поморщились. Серега отвернулся.
Я вдруг почувствовал себя виноватым. И было с чего: глаза Витька казались абсолютно пустыми, выцветшими, будто жизнь для него кончилась со смертью любимого инструмента.
Почему-то именно эта сцена взбесила обычно невозмутимого Кузнецова.
Он долго рассматривал нашу небольшую группу. Потом схватил тихо плакавшего Витька за грудки, подтянул к себе и свирепо выдохнул:
– Ты, мразь, спасибо Сашку скажи, а не вой! Ежли б он твою гитару не тронул, ты б сейчас меж нами не топтался! Понял, нет? И не дави девок на жалость, суслик жадный!!!
Горящие ненавистью глаза Вована испугали бы любого, не только трусоватого Казанцева. Витек побледнел. Отшатнулся и жалобно прогундосил:
– А что я такого сделал? Я ж ни слова не сказал…
Лилька изумленно заметила:
– Вовчик-то прав! Если бы не гитара, то я б тебе, Казанцев, глазки-то повыцарапывала бы, точно. Надо же – ночью по чужим карманам шарить! Додумался…
Витек отвернулся. Тут Лилька открыла рот и сердито выкрикнула:
– Получается, не застань тебя Сашок на горячем, нам с Ленкой и крошки бы не перепало?!
– Вам! – хмыкнул Серега. – Это НАМ не перепало. Ни крошки.
Лилька начала наливаться дурной краской. Мы с Леной переглянулись: это могло растянуться надолго.
Похоже, до Лильки только сейчас дошло, что именно случилось ночью. Раньше ей истерика Витькина мешала.
Кажется, Казанцев тоже это понял. Он побледнел сильнее, его серо-зеленые глаза испуганно забегали по сторонам. Впервые мысли о погубленной гитаре куда-то отступили: Витек забеспокоился о себе, любимом.
Вован опасливо покосился на Кочеткову: только скандала сейчас не хватало! Лильке только дай волю, тогда они и до обеда отсюда не выберутся.
Кузнецов бросил быстрый взгляд на часы и разъяренно рявкнул:
– Разговор-р-рчики!
