Стоило Анжи вставить в ложбинку булавку, как затрезвонил телефон. Это было неожиданно. Вот так среди долгой умиротворяющей тишины, прерываемой только воплями ворон, вдруг услышать пронзительный сигнал телефона.
Булавка из ее дрогнувших рук, конечно, выпала, и искать ее под стульями, столами и в паласе было как-то несподручно. Да еще этот дурацкий телефон надрывался. Анжи плюнула и побежала в коридор. Не успела она поднести руку к трубке, как звонки прекратились.
— Очень интересно, — прошептала она, возвращаясь в комнату. За беготней она успела забыть, где конкретно стояла, с какой стороны стола. В сердцах она чуть не швырнула пассатижи во вновь разоравшихся птиц. Она даже сделала шаг к окну, но тут острая боль пронзила ее подошву.
Ну, конечно же! Что еще может сделать иголка, если ее бросить на пол? Воткнуться в пятку!
Анжи осторожно вынула застрявшую иголку, крепко взяла двумя пальцами и подняла пассатижи. Телефон предупреждающе звякнул.
— Перебьешься, — хмыкнула Анжи, кладя булавку в ложбинку.
Завопили, заволновались вороны.
Анжи зло усмехнулась. За все ее ночные страхи! За прерванное лето! За болезненный август! За Глеба!
Над головой что-то упало, пробежали быстрые шаги. И тут же дом сотрясся от странного грохота. Будто великан всем телом ударился о стену.
— Бейся, бейся, — прошептала Анжи и сжала пассатижи.
Воздух дрогнул от далекого хлопка. Даже сквозь закрытые окна Анжи почувствовала на своем лице порыв ветра. Ворон с дерева мгновенно сдуло. И стало тихо. Непривычно тихо. Не шумели машины, не кричали во дворе мальчишки, не подсвистывал сквозняк, не чирикали вездесущие воробьи.
Ничего и никого.
Зато Анжи стало невероятно легко и весело. Так весело, как ей последний раз было только в Спасском, до этого проклятого праздника Ивана Купалы. И спала она, как никогда до этого, — без сновидений, легко и свободно.
Но радовалась Анжи недолго. Уже утром к ее подъезду примчался Глеб. Был он бледен, на скуле расцветал синяк, словно писательский сынок несколько раз обнялся с асфальтом.
— Привет! — улыбнулся он острой злой улыбкой. — Как странно тебя видеть одну, без телохранителей.
Он раскрыл объятия, словно хотел прижать Анжи к себе, но она предусмотрительно отступила.
Секунду они смотрели друг на друга, и, видимо, Глеб, а точнее, тот, кто в нем сидел, прочел в ее глазах то, что там было написано крупными буквами: ОНА ВСЕ ЗНАЕТ!
— Все равно ты от меня не уйдешь! — прыгнул вперед Глеб, вернее, прыгнуло вперед то, что от него осталось, — высохшая озлобленная оболочка. — Мы повязаны! Твое тело станет моим!
— Сначала дотянись! — отбежала за скамейку Анжи. За ее спиной оказалась береза, длинные ветки легли ей на плечи.
— Ты коснулась разрыв-травы! Ты моя, — прорычал Глеб, вцепившись в спинку лавочки. Дальше он почему-то не шел.
— Уходи! — замахнулась Анжи. — Я буду кричать!
— С каждым днем у меня все больше и больше силы. Ты от меня не уйдешь. Все, кто знает мою тайну, умрут, не оставив потомства.
— Тогда тебе придется перебить половину человечества, — хихикнула Анжи, ей почему-то стало страшно весело. — Всех, кто читал Тургенева и кто бывал в усадьбе. Все научные сотрудники знают о тебе!
— С ними я разберусь потом. Ты — будешь первой!
Затрещало под пальцами дерево. Верхняя планка спинки сломалась в двух местах — там, где в нее вцепились руки. Анжи начала продираться сквозь кусты. На мгновение ей показалось, что под пальцами писательского сынка ломается ее шея.
— Кстати, Тургенев умер, не оставив наследников, — бросил Глеб ей в спину. — Не знаешь, почему?
Анжи не стала оборачиваться. Ей хотелось поскорее преодолеть опасный участок.
Она нырнула за угол и ахнула от неожиданности.
За углом был ее двор. На дворе стояла лавочка с ЦЕЛОЙ спинкой. А около лавочки стоял и улыбался Глеб.
— А еще я подумал, что надо себя немножечко развлечь. — Глеб лучился от удовольствия. Его холодные голубые глаза отливали металлическим блеском. — Ты сама прибежишь ко мне с просьбой о помощи.
Анжи попятилась и снова побежала прочь. Добравшись до конца дорожки, она на секунду притормозила. Чтобы попасть к школе — звонок на первый урок она уже слышала, — ей надо было свернуть направо. Но туда она уже сворачивала. Или во второй раз эту шутку он уже не провернет?
Поколебавшись, Анжи шагнула направо и чуть не выронила из рук портфель.
Глеб сидел на спинке лавочки и палочкой чистил ногти. Вид у него был самый что ни на есть невинный. Мол, я здесь сижу, примус починяю и совершенно не понимаю, что вы все так суетитесь.
— Что тебе надо? — топнула ножкой Анжи.
— «Твоя бессмертная душа!» — как сказал бы Мефистофель Фаусту, — хихикнул Глеб, отбрасывая палочку, и почему-то облизнулся.
— Подавишься! — фыркнула Анжи и снова побежала по дорожке. На этот раз она решила больше не экспериментировать и повернула налево.
Двор, лавочка, Глеб. В уголке рта зажата травинка.
— Дура! — раздраженно бросил он. — Классику читать надо — от морока ногами не убежишь.
— Да? — подлетела к нему Анжи вплотную, заведя руку за спину. — А портфелем по башке — это подойдет!
