Взгляд Витали на мгновение стал осмысленным и невероятно сосредоточенным.
— Сотни лет лучшие умы человечества бились над этой загадкой, но так и не решили ее, а ты знаешь?
Голос безумца звучал так странно: глубоко, весомо, с ноткой менторского недовольства, будто перед Волкогоновым вдруг появился ученый, которому досадно, что невежа смог понять то, что не далось ему самому. Парень даже невольно сделал шаг назад, так неловко ему вдруг стало за свой выкрик. Может, он поспешил? Ведь знаний ему действительно не хватает, а тех, что есть, не наберется даже на конспект двоечника. По сути, Грехова ему ничего толком не объяснила, а «кровь девственницы» — то только догадка… которая к тому же сейчас звучала как законченный идиотизм.
— Лариса получила апейрон случайно, — отвернулся Виталя и снова стал ковырять штативом асфальт.
— Может быть, но я правда знаю, что стало решающим ингредиентом: кровь невинной девушки.
Почему-то Волкогонову страшно захотелось доказать безумцу свою правоту и полезность. В конце концов, он действительно был уверен, что знает решение загадки.
Не оборачиваясь, Виталя сперва захихикал, а потом рассмеялся в полный голос, закинув голову и зажмурившись от удовольствия. И сколько бы Роман ни напоминал себе, что перед ним просто душевнобольной человек, такая реакция все равно была обидной.
— Что смешного? — угрюмо спросил он.
— Кровь невинной девушки, — продолжал кудахтать Виталя. — Кровь… а-ха-ха… Кровь — и все! Решающий ингредиент! Железному Клюву скажи, да-да… Он тоже посмеется. Ох…
Отсмеявшись, дурачок смахнул выступившие на глазах слезы и успокаивающе похлопал парня по плечу.
— Не грусти. Грехова — неплохой, может быть, учитель. Но не очень ученый — слишком хочет получить ответ. Забывает неудачи и снова к ним приходит. Ждет, вдруг получится.
— Ты о чем? — растерялся Волкогонов.
— Кровь невинного еще в XII веке отверг Ивар Варгсон, Железный Клюв. Он был знаменитый чернокнижник, алхимик. Много знал про апейрон. Как Пазоротти. И больше. Сожгли его.
— Как так? — вспыхнул старшеклассник. — Я же своими глазами видел, и Лариса Николаевна потом подтвердила…
— А так. Мало крови. Вот что он сказал.
Роман был расстроен, обескуражен и зол: значит, все догадки — ошибка, он так ничего и не знает о протовеществе. Все, на что они с Греховой полагались, на поверку оказалось пшиком. И в итоге никакого решения нет и в помине, потому что суперидея Волкогонова о том, что синтез апейрона запустила кровь Юли, хоть и правдоподобная на первый взгляд, но все равно ошибочная.
Тем временем, пока Роман терзался, Виталя продолжал свои сбивчивые объяснения:
— Давно сказано, что протовещество оживить могут четыре стихии вместе, — дурачок начал загибать пальцы: — вода, земля, воздух и огонь. Потом еще «метафизический субстрат»: любовь, страх, ненависть или равное что-то. И с этим было много экспериментов. Много-много-много. Но ничего не вышло. Нужно было еще элементов. Другие реактивы, но какие?
Огромное тело Витали снова начало сотрясаться от смеха. И сквозь этот жутковатый лай псих продолжил рассказывать, казалось, не в силах остановиться. Видимо, ему необходимо было рассказать историю до конца, она буквально рвалась из него, как вдох, который ему позволили сделать после долгой задержки дыхания.
— Чародеи-волшебники старались, ха-ха. Воду паром и льдом делали, красили огонь разными реактивами, собирали солнечный свет в сосуды. Орошали все кровью, слезами, вином… Ха-ха-ха. Колдуны-шаманы. Очень смешно. Все бесполезно.
— Постой! — вклинился в поток рассказчика Роман. — Как бесполезно? Ведь Пазоротти оживил апейрон. Он даже сам почти им стал — превратился в этот желто-зеленый пластилин. Значит, у него получилось. Что-то сработало. Только что? И как?
Дурачок закивал. Глаза его затуманились, словно Виталя отправился в далекое путешествие внутри своих запутанных мыслей. Изо рта потекла струйка слюны, а голова стала клониться к левому плечу, будто мышцы шеи разом ослабели или растянулись. Зрелище было довольно пугающее, и Волкогонову пришлось несколько раз сглотнуть вставший в горле комок. Но другого союзника у парня не было (и вряд ли стоило рассчитывать его найти), так что приходилось игнорировать свои страхи и надеяться на лучшее.
Громко заскрипев в попытке втянуть назад нитку слюны, Виталя озвучил свое «путешествие во времени»:
— О-о-о-о, Пазоротти досталось. Хе-хе, крепко досталось. Апейрон сожрал большо-о-о-о-ой кусок пирога из его головы. Большой-пребольшой. А без этого куска человек думает не хорошо. Мало и глупо. Что-то понимает, что-то не понимает. Как Виталя. В голове только полпирога, а другое пол — пустое.
— Фигово.
— Ага. Половина пустоты — фигово, да.
— Виталя. — Роман внимательно посмотрел на психа, стараясь не замечать его ужимок и подергиваний. Все эти внешние эффекты, конечно, вызывали невольные опасения (особенно если вспомнить инцидент в лифте), но сейчас, похоже, не отвлекали Виталю от главного. — Но вы же наверняка спрашивали у Пазоротти, как ему удалось получить протовещество.
— Спрашивали. А то!
— И что он рассказал? Как ему удалось?
