— Я уж обкатал ее. Пушка — зверь, хлещет, мама родная.
— Где проверял?
— На даче у себя. В забор картечью шмальнул, у соседа все стекла в теплице повылетали.
— Че ты ерундой маешься, в лес не мог сбегать. Нахлобучат тебе за такие зехера, попомнишь мое слово, — сплюнул три раза через левое плечо Олег.
— Зима сейчас, дачи пустые. Кто услышит?
— Услышат, Леха, недаром наш поселок стеклянным погоняют, услышат. Где патроны достал?
— В ментовке у меня пацан знакомый служит, у него. Он охотник.
— Хороший знакомый?
— Выросли вместе в Дарасуне. Когда срок мотал, он мне регулярно посылки гнал.
— Это больше, чем просто знакомый.
— Больше, — согласился Ветерок, — теперь вот разошлись пути-дорожки, он тельняшку носит, а я — воришка.
— Я к чему поинтересовался, может ты через него еще что стреляющее или взрывающееся найдешь?
— Попробую, мысль дельная.
— Тебя где высадить?
— Вы разгрузитесь и в Читу махнете?
— Да.
— Я с вами. Хадиче брякну, надо хоть узнать, кого родила, а то стремно на сердце.
— Из дома почему не позвонишь?
— Не хочу, чтобы весь Первомайск знал про новорожденного, поселок у нас в натуре стеклянный.
Перетащили краденное к Вовчику домой, в одиннадцать пылили уже на Читу. Яркое солнце, бившее прямо в лицо, разморило Святого и, продержавшись минут тридцать, он не выдержав, уснул. Леха с Рыжим весело болтали, вспоминая, как славно откупились на хате и, уходя, заметали следы, а их приятелю, как всегда снился лагерный сон.
На продоле карцера дежурил «бешеный».
— Да, я — мент поганый и жру каждый день сало с маслом, а вы — зеки, блатные, порите черный хлеб с солью.
Подложив под бочину кирзовый сапог, чтобы не застудить от бетонного пола легкие, а другой под обстриженную голову вместо подушки, Олег рассеянно слушал о чем орет подвыпивший прапор.
— Заткнись ты, кобыла строевая, от твоего воя уши в трубочку сворачиваются — не выдержал пожилой арестант, недавно прибывший в зону, и всего минуту спустя в темную и сырую камеру через глазок влетела длинная, пахучая струя «Черемухи». Даже сквозь крепко зажмуренные веки из глазниц ручьем текли слезы, а что творилось с дыхалкой, словами не объяснишь… Потерявшего сознание Святого выволокли из машины и, расстегнув на нем кожанку, растирали снегом.
— Что случилось? — наконец одыбал он.
— Проводка задымила, — отряхнул с мокрых рук остатки растаявшего колобка Ветерок, — Вовка, глянь — серьезная поломка?
Подняв капотину и разогнав валивший из-под нее желтый дым, Вовчик склонился над мотором.
— Вот блядство, чуть не сдох, — встал Олег и, выхлопав о колено шапку, одел ее.
— Ну, что там, Рыжий?
— У распределителя зажигания вал срезало.
— Меняй шустрее, холодновато.
Подельник явно замялся.
— Че ты резину тянешь?
— Нет у меня с собой трамблера.
— А где он, ведь с двух тачек сняли?
— Дома, — виновато ответил Вовчик.
— Вот, урод сраный, — заплевался Леха, — запасной нужно при себе иметь, а не в гараже хранить. Собака красная, теперь из-за тебя, мудака, придется на веревке до города добираться, — зло дернул он дверцу багажника и вытянул оттуда тонкий металлический трос.
— Ладно тебе, не ворчи. Ему и так не сладко, — притопывая, вышел на середину проезжей части Святой и заранее замахал показавшемуся в снежной пыли «КАМАЗу».
На дорогах пока еще не бросали, и с оранжевой кабиной шаланда затормозила. В приспущенное стекло высунулась лохматая башка «партизана» в мятой пилотке на макушке и, выплюнув окурок, спросила, что надо.
— Сломались, брат. Помогай, дотяни до Читы?
— С магарычом как?
— Ништяк, штуки хватит?
— За глаза. Трос есть?
— Есть.
— Тогда цепляйтесь, — он объехал «жигу» и спятил «КАМАЗ» взад.
— До какого места вас конкретно отбуксировать?
— Антипиху проедешь, и только в Сосновый бор спустишься, за винно-водочным магазином сразу направо сворачивай. Метров через сито увидишь зеленые ворота и если они открыты, то прямо во двор затаскивай, это от нашего первомайского горно-обогатительного комбината для командировочных гостиницу выстроили.
По троллейбусной остановке беспокойно тусовался Эдик.
— Девушка, время не подскажите?
— Пятнадцать минут пятого.
— Спасибо.
«Неужели спалились?», — сел он на вышарканную тысячами задниц скамью. «Неладно что-то, братан пунктуальный в этих вопросах, уже бы подкатил».
В пять, визгнув тормозами у пустой остановки, остановилось такси и, рассчитавшись с водилой, из него вылез Олег.
— Эдька, проснись!
— Фу-у, — облегченно выдохнул он — ты где застрял, я чуть с ума не сошел?
— На веревке добирались. Обломались за Урульгой, чуть боты не завернули. Здесь как? — шагнули братья к дому родителей.
— Тишина. Вика еще с занятий не вернулась, сумочка ее в нашей спальне на подоконнике валяется. Вчера вы уехали, я предлог нашел и почти стакан водки заставил Вику выпить, ее, беднягу, еще сегодня мутит.
— Нормально значит, молодчина. Вот ключики, пока я матери зубы заговариваю, — опустил он их в карман Эдькиной пропитки, — положишь на место.
— С машиной теперь что делать будем?
— С утра по комкам толкнемся, отыщем в каком-нибудь распределитель. Не живая же это вода.
— Как отпахали, не наследили?
