– Господину Тодорову, Нерезегаде, тридцать пять. Не знаю точно, на каком этаже, потому что он там поселился недавно, но квартиру вы сами найдете.
– Найду, не беспокойтесь, господин, – отвечает курьер-практикант с уверенностью, которая меня радует.
Как гласит моя поговорка, «День без Сеймура – потерянный день». Но в последнее время в моем календаре таких потерянных дней не бывает. Даже в воскресенье, которое по христианскому обычаю считается днем отдыха, Уильям пригласил меня после обеда к нему в гости.
Чтобы отомстить за эту любезность и пораньше ретироваться, я являюсь к нему уже в два часа. Только моя надежда нарушить послеобеденный отдых американца не оправдалась. Открыв мне, незнакомый слуга провожает меня в столовую, обставленную редкой, старинной мебелью, о существовании которой в этой большой и унылой квартире я даже не подозревал. Грейс и Сеймур еще за столом, только что подан кофе.
– О, вы как раз вовремя! – радушно встречает меня хозяин. И обращается к слуге: – Питер, принесите еще кофе и коньяку.
Сажусь за стол, за которым могла бы разместиться еще добрая дюжина людей, и тут же включаюсь в общее молчание. Меня лично молчание никогда не гнетет, особенно если у меня перед глазами такие шедевры, как висящие на стенах столовой натюрморты голландских мастеров: дичь, виноград, персики, апельсины.
– Кулинарная живопись… Гастрономическая лирика… – бормочет Сеймур, заметив мой интерес к картинам.
– Мифы алчущего желудка, – добавляю я.
– Совершенно верно. Поскольку буржуа не может постоянно набивать свою утробу, он это делает визуально. Убитый заяц и бифштекс превращаются в эстетический феномен.
Бесшумно возникает Питер с серебряным подносом и ставит передо мной кофейник и бутылку «Энеси». Его мрачный вид и бесстрастный, словно лишенный жизни взгляд прекрасно гармонируют с окружающей обстановкой.
Обряд кофепития завершается в полном молчании: каждый занят своими мыслями либо старается разгадать мысли других. Грейс и сейчас в своем ослепительном летнем туалете, но держится очень официально.
– Этот стол такой широкий, что, сидя за ним, разговаривать можно только по телефону, – бросает Сеймур. – Давайте-ка лучше перейдем вон туда, а?
После короткой групповой экскурсии из комнаты в комнату мы попадаем в библиотеку. Тут же снова возникает Питер с подносом, ставит на столик бутылки, ведерко со льдом, содовую воду и удаляется. Грейс хочет последовать за ним, но в этот момент Сеймур берет лежащий в кресле том в кожаном переплете и спрашивает у нее:
– Откуда вы вытащили эту книгу?
– Это я ее вытащил, – говорю.
Грейс уходит, а Сеймур не спеша перелистывает книгу.
– «Опасные связи»… Вы для меня ее приготовили или для Грейс? – усмехается он и бросает книгу на диван.
– Думаю, что она в какой-то мере касается всех нас, но больше всего меня.
– Значит, вы считаете, что наши связи опасные?
При этих словах Сеймур делает выразительный жест, указывая на меня и на себя.
– А вы как считаете?
– В таком случае вы что, ждете удобного момента, чтобы их прервать?
– Вы прекрасно знаете, чего я жду, Уильям: когда наступит опасная фаза.
– Ясно. Значит, вы исследуете развитие опасных связей до момента, когда они действительно становятся опасными. Только это ведь неполное исследование, Майкл.
Сеймур кладет в свой бокал лед, наливает немного виски, добавляет содовой, затем усаживается в кресло и закуривает. Я тоже сажусь в кресло и закуриваю с таким беспечным видом, словно только что сказанное всего лишь пустые слова.
– Видите ли, Майкл, – снова подает голос мой собеседник после того, как сунул сигарету в угол рта. – Если в этом мире есть человек, которого вам не надо бояться, то это я.
Он переносит на меня взгляд своих прищуренных глаз и даже чуть открывает их, чтобы я мог оценить его искренность.
– С чего вы взяли, что я боюсь вас, Уильям?
– Боитесь. Может быть, не меня лично, а чего-то такого, что, вам кажется, связано со мной. И раз уж мы вплотную подошли к теме «опасные связи», оставим в стороне эротическую литературу и перейдем к разведке.
Не возражаю. Да и что бы я мог возразить, кроме того, что тема вносится в повестку дня несколько преждевременно, по крайней мере с точки зрения моих собственных интересов. Сеймур жмет на все педали, учитывая только свои интересы, но не мои.
– Мне известно, кто вы такой, Майкл, – позвольте мне по-прежнему так вас называть, а не вашим настоящим именем. Вы тоже, вероятно, уже догадываетесь, кто я. Не знаю только, догадались ли вы, что заботы о вас вначале были возложены на других лиц, на рутинеров, которые могли все провалить и лишь скомпрометировать вас безо всякой пользы перед вашими органами. Я вмешался уже…
– А что вас заставило взять на себя этот труд?
– Две причины. Первая, как вы сами можете догадаться, чисто служебного порядка: я исходил из того, что вы не просто человеческий материал, который может послужить лишь жалким объектом грязной провокации, а нечто большее. Поэтому я твердо решил не допустить, чтобы эти дураки Хиггинс и Берри втянули вас в грязную историю…
Сеймур вынимает изо рта сигарету и пьет виски.
