«Он удобрил вас, он оплодотворил вас. Он подошел и сказал вам, что то, о чем вы думаете и чем озабочены, легко исполнить… И вы даже не замечаете, что уже не “сам” и “я”, а – “его”. Почва, которая засеяна евреем и которую пашет еврей».
«И гибнете. “Через 100 лет” нет русского + еврей, а только один еврей + погибший около него русский человек».
«Поля наши – не из земли, а из людей». Вот отчего мы и не пашем, провиденциально не пашем. Ибо для нас уготована благороднейшая почва – человек, народы».
«И вот этой-то тайны их я и боюсь, и кричу, и говорю моим милым русским: “Не надо! Не общайтесь с иудеями. Иначе вы все погибнете”».
«Подождите. Через 150–200 лет над русскими нивами будет свистеть бич еврейского надсмотрщика.
И под бичом – согнутые спины русских рабов».
«В настоящее время для России нет двух опасностей. Есть одна опасность. Евреи».
«И если революция начнет вообще одолевать… то евреи сбросят маску “сочувствия русскому народу”… и быстро передушат, как Гапона и Хрусталева (и так же революционно-корректно), всю русскую часть революции, всех собственно русских вождей революции, и в “ворота взятой крепости” войдут, конечно, одни! – войдут с криками: “Радуйся, русский народ – мы даровали тебе свободу!” – “Благодари нас и поклонись нам!” “Завтра начнется счастье…” Но сегодня еще надо доделать маленькое дело: додушить эту полицию на местах, этих мелких исправничишек и земских начальников из дворян и на место их поставить брюнетов из студентов, с фамилиями (к тому времени) русскими, и даже крещеных…» (В последнем отрывке есть нечто загадочное. Судя по комментариям издателя, этот текст написан в 1913 г., а Носарь-Хрусталев убит большевиками в 1919 г. Может быть, слово «придушить» понимается в смысле конца политической карьеры? Гапон тогда уже был «казнен» Рутенбергом.)
В 1897 г. Чехов занес в записную книжку такие размышления (а напечатано впервые в 1980 г.!):
«Такие писатели, как Н. С. Лесков и С. В. Максимов, не могут иметь у нашей критики успеха, так как наши критики почти все – евреи, не знающие, чуждые русской коренной жизни, ее духа, ее формы, ее юмора, совершенно непонятного для них, и видящие в русском человеке ни больше ни меньше, как скучного инородца. У петербургской публики, в большинстве руководимой этими критиками, никогда не имел успеха Островский; и Гоголь уже не смешит ее».
А. Белый писал:
