Потом он принимается вытирать остатки пыли с зеркала над кушеткой. К стеклу пыль пристала плотно, поэтому Сет берет влажную тряпку и трет сильнее, с нажимом, стараясь отчистить.
— Ну, давай, — приговаривает он, сам не замечая, что говорит вслух. — Давай!
Отступив на секунду назад, он стоит перед зеркалом, тяжело дыша. Поднимает руку с тряпкой, чтобы продолжить…
И видит себя в свете подвесного фонаря.
Осунувшееся лицо, «ежик» на голове, темные волоски, пробивающиеся над верхней губой и на подбородке, а на щеках вообще ничего не растет, так что обзавестись когда-нибудь бородой нечего и мечтать.
Видит свои глаза. Затравленные. Может, даже одержимые.
А еще видит комнату за спиной. Теперь она гораздо больше похожа на жилье, чем до того, как на Сета вдруг «нашло» — что, он и сам не знает.
Но дело сделано. Чистая — или хотя бы прибранная — комната. Он смахнул пыль даже с этой жуткой, кошмарной картины с умирающей лошадью. Теперь Сет смотрит на нее в зеркало — глаза выпучены, язык торчит, словно пика.
И он вспоминает.
Уборка. Наведение порядка. Лихорадочное очищение.
Это уже было. Он уже драил так свою комнату. В Америке.
— Нет, — вырывается у Сета. — Не-е-ет!
Это было последнее, что он делал перед выходом из дома.
Перед тем, как отправиться на берег.
Перед тем, как умереть.
