На Рождество к ним приехал Бен, как Санта-Клаус, обвешенный коробками и пакетами. Тедди он привез чудесную лошадку на палочке, девочкам – куклы, большой набор фокусника – Джорджу (отчего тот пришел в неописуемый восторг), часы для Филиппа, а для Эдвины – кашемировую шаль нежно-голубого цвета тончайшей работы. Эдвина сказала себе, что сможет носить ее в апреле, когда подойдет к концу срок траура.
– Не терпится снова увидеть тебя в ярком платье, – заметил Бен, когда Эдвина, развернув подарок, принялась его благодарить.
Дети тоже приготовили ему подарки. Джордж изобразил масляными красками собаку Бена: вышло не очень похоже, но ведь не это главное. Филипп вырезал из дерева оригинальную подставку для ручек. Эдвина выбрала для него сапфировые запонки из отцовской коллекции, сначала, конечно, посоветовавшись с мальчиками. Все понимали, что этот подарок особенный: Бен был лучшим другом их отца, а теперь как мог поддерживал.
Для Бена Рождество тоже было печальным, поскольку приносило мучительные воспоминания о семье, которой не стало шесть лет назад. И вот сейчас, собравшись вместе, они могли подбодрить друг друга. Пусть ненадолго, но они развеселились, перестали грустить, а когда Тедди уснул на коленях у Бена, тот отнес малыша наверх и вместе с Эдвиной уложил спать. Он был так добр к ним! Девочки обожали Бена не меньше, чем мальчики, и требовали внимания к себе, если видели, что он или играл с Тедди, или беседовал со старшими.
Впервые за последние годы Бен уходил домой без печали: на душе у него было радостно и тепло. Рождество, от которого он ничего не ждал, обернулось сущим благословлением Небес.
В первый день нового года прибыла тетя Лиз и с той самой минуты, как сошла с поезда, принялась рыдать. Ее траурное облачение выглядело таким мрачным и строгим, что Эдвина грешным делом подумала, не умер ли дядя Руперт. Нет, поспешила успокоить ее Элизабет, но пребывал не в лучшем состоянии: жестокие приступы подагры мучили его с самой осени. По словам тетки, гнев из-за постоянной боли почти лишил его рассудка.
Каждый знакомый предмет или фотография, когда она обходила дом, опираясь на руку Эдвины, вызывал поток слез, а глядя на детей, и вовсе рыдала в голос, что вконец их расстроило. Элизабет не могла смириться с мыслью, что любимой сестры больше нет, а ее дети стали бедными сиротами. Эдвине теткины стенания были как нож в сердце. Все прошедшие после трагедии месяцы они очень старались не просто выживать, а жить полной жизнью, но тетя Лиз не желала этого понимать. То она сетовала, что дети выглядят бледными и несчастными, то наседала на Эдвину с расспросами об их кухарке – если, конечно, таковая вообще имеется в их доме.
– Та же самая, что и раньше. Ты же помнишь миссис Барнс, тетя? – пыталась успокоить ее Эдвина, но тетка лишь заливалась слезами.
Какой ужас, всхлипывала Лиз, что Филиппа и Джорджа воспитывает сестра! Почему – тетка так и не уточнила. Похоже, она сама пребывала в жесточайшей депрессии. Когда Элизабет вошла в гардеробную сестры и увидела, что в шкафу по-прежнему висят ее платья, ее так заколотило, что Эдвина всерьез забеспокоилась о состоянии ее психики.
– Я не вынесу… не вынесу… о-о, Эдвина, как ты можешь? Как ты могла?
Эдвина не понимала, что такого ужасного она совершила, и тетка поспешила объяснить:
– Как ты могла оставить все это как есть, словно они были здесь только сегодня утром?
Элизабет истерически рыдала, качая головой и сверля племянницу обвиняющим взглядом. Та осмотрелась – все вроде на своих местах: костюмы отца, мамины наряды, щетка для волос, золото и розовая эмаль…
– Ты должна избавиться от всего этого немедленно! – воскликнула она, но Эдвина лишь покачала головой и тихо сказала, подавая тетке стакан воды, который благоразумно принес для нее Филипп:
– Мы пока не готовы. И еще, тетя Лиз: постарайтесь держать себя в руках. Вы очень расстраиваете детей.
– Как ты можешь такое говорить, бесчувственная! – Она принялась рыдать с удвоенной силой. Казалось, от ее криков дрожат стены, и Эдвина поспешила отправить детей на прогулку в сопровождении Шейлы. – Если бы ты знала, как оплакивала я ее все эти месяцы… что значила для меня ее смерть… моей единственной сестры!
Элизабет как будто забыла, что они потеряли мать, отца, а Эдвина – еще и жениха: ее заботило только собственное горе.
– Вам следовало приехать в Англию, как Руперт и предлагал, – причитала Лиз. – Уж я бы о вас позаботилась!
Эдвина из эгоистических соображений лишила ее последнего шанса проявить материнские чувства: отказалась приехать и осталась в Сан-Франциско, – а теперь Руперт их больше не зовет. Вроде поверенный написал ему, что они отлично справляются, да и здоровье не позволяет. Племянница все разрушила своим упрямством! Вся в отца!
– Было очень дурно с твоей стороны пренебречь приглашением, пока тебя звали, – заключила Лиз.
Филипп внезапно разозлился и процедил сквозь зубы:
– Ничего дурного моя сестра не делала, мэм.
Чтобы избежать скандала, Эдвине даже пришлось отослать его вниз, к Джорджу.
