– И это все, чего тебе хочется, Эдвина? – Бен помолчал в нерешительности, потом добавил: – Я могу предложить тебе гораздо больше.
Эдвина в крайнем изумлении уставилась на него:
– Вы? Бен…
Подобные мысли никогда не приходили ей в голову. Ни на миг даже подозрение не закрадывалось, что он испытывает к ней далеко не отцовские чувства. Не подозревал и он сам – поначалу, а когда наступило прозрение, ни о чем другом думать уже не мог. Он поклялся себе, что будет молчать до тех пор, пока не закончится траур, но когда время пришло, вдруг стало страшно – не поторопился ли? Возможно, позже что-то могло бы измениться…
– Я не думала… – Эдвина залилась краской и поспешно отвернулась, как будто даже думать о его предложении было неловко.
– Прости. – Он взял ее руки в свои. – Наверное, зря я это… но больше не могу молчать. Эдвина, я люблю тебя… люблю уже давно… но больше всего я не хочу терять нашу дружбу. Ты значишь для меня все, ты и дети. Прошу тебя, подумай…
Собираясь с силами, чтобы взглянуть ему в лицо: Бен того заслуживал, – она подумала, что тоже любит его, но лишь как лучшего друга отца, ничего более. И невозможно надеть свадебную фату ради него. В сердце своем она все еще невеста Чарлза – и так будет всегда.
– Я не могу, Бен… Я вас очень уважаю, благодарна за все, но… не могу.
– Слишком мало времени прошло? – с надеждой в голосе спросил Бен, но она только покачала головой. – Это из-за детей? – Но это не проблема: он их тоже любит.
– Нет, Бен, дело не в детях. И не в вас. – Эдвина улыбнулась сквозь слезы, но ведь она обещала себе, что будет с ним честна. – Наверное, это из-за Чарлза. Я изменила бы его памяти, если…
Она не договорила: слезы уже ручьями текли по щекам, и Бен снова принялся себя корить – не надо было торопить события. Может, со временем… Поставив все на кон, он проиграл жениху, которого нет в живых.
– Даже вдовы выходят замуж снова, Эдвина! Вы имеете право на счастье.
– Может быть, – ответила она неуверенно. – Возможно, просто еще рано об этом говорить, но, скорее всего, я никогда не выйду замуж.
– Но это же абсурд!
– Пусть так, – улыбнулась Эдвина. – Так мне проще, хотя бы ради детей. Я не смогла бы дать мужчине ту любовь, которой он заслуживает. У меня столько забот! Любой уважающий себя мужчина рано или поздно решил бы, что им пренебрегают.
– Полагаешь, я как раз из таких?
Бен явно обиделся, и Эдвина улыбнулась.
– Как знать? Вы заслуживаете жены, которая будет отдавать вам всю свою любовь. А моя уже отдана, по крайней мере на ближайшие пятнадцать лет, пока Тедди не пойдет в колледж. Долго же придется ждать!
Бен понял, что потерпел поражение. Эдвина всегда была упрямой. И если она что-то решила, значит, так тому и быть. Он слишком хорошо ее знал, а теперь еще и любил. Да и она любит его… только не так, как ему бы хотелось!
– Пятнадцать лет – слишком долгий срок для меня, Эдвина. К тому времени я уже буду стариком, и ты не захочешь на меня и смотреть.
– Может, к тому времени вы будете привлекательнее меня. Дети высосут из меня все соки. – Она рассмеялась, а потом, посерьезнев, протянула ему руку. – Это естественно, Бен. Моя жизнь принадлежит им.
– Но мы ведь останемся друзьями?
Эдвина кивнула, не скрывая слез, и обняла его.
– Конечно! Я без вас не справлюсь.
– Ты прекрасно справляешься, – возразил он с кислой миной, но не попытался ее ни обнять, ни поцеловать. Все, границы определены. Может, это и хорошо, что он, в конце концов, признался: лучше точно знать, на что рассчитывать, – но на сердце у него все равно было тяжело, когда он в тот вечер уходил от Уинфилдов. Садясь в машину, Бен обернулся и помахал рукой. Жаль, что все сложилось именно так!
На следующий день принесли телеграмму от тети Лиз. В годовщину гибели Кейт и Берта умер дядя Руперт, и Эдвина за обедом сообщила эту печальную новость детям. Никто из них особенно не переживал, но требовалось высказать соболезнования, и после обеда Филипп помог сестре сочинить ответную телеграмму для тети Лиз. Выразив горячее сочувствие и пообещав молиться за дядю, Эдвина тем не менее не предложила тете навестить их: прошлого визита им хватило с лихвой.
Эдвина раздумывала, следует ли опять надеть траур, но пришла к выводу, что это ни к чему: ведь она почти не знала дядю Руперта и никогда не питала к нему теплых чувств. По прошествии года после трагедии она стала носить свою обычную одежду и с удовольствием набрасывала подаренную Беном голубую кашемировую шаль. Внешне ничего не изменилось. Они виделись почти так же часто, хотя Бен держался чуть настороженно и немного смущался. Эдвина же старалась вести себя так, будто и не было того разговора. А дети и вовсе ни о чем не догадывались. Филипп, правда, иногда как-то странно смотрел на них с Беном, но что он мог увидеть, кроме дружбы, проверенной временем?
