– Почему вы раньше мне не сказали? Почему я сначала нахожу вот это? – Я машу листком в воздухе и бросаю его на колени маме. Мне так больно, словами не описать.
Я пытаюсь в точности воспроизвести, что они мне сказали, но воспоминания потерялись и теперь прячутся в самых потаенных уголках моего мозга, где-то рядом с химическими формулами.
– Это от органов опеки. – Мама подталкивает листок ко мне. – Тебе восемнадцать, а это значит, что ты можешь связаться с ними и запросить информацию.
Я отпрянула от бумаги, словно она пропитана ядом. Я смаргиваю слезы, выжидаю секунду и беру листок. Одна слезинка все-таки падает на бумагу и размывает чернила.
Сейчас я смотрю на письмо, и воспоминание о том дне ускользает от меня. Я решила не звонить органам опеки, но увезла письмо с собой в колледж на случай, если наберусь храбрости. О нем знают только Макс и Эйвери. Они оба сказали, что я пойму, когда буду готова, и если я никогда не буду готова, это тоже нормально. Я думала, я потеряла письмо, но нет, вот оно.
После сессии с доктором Джози, в ходе которой мы выяснили, что я боюсь остаться одна, я решила, что время настало. От одной мысли руки дрожат. Надо с кем-то поговорить. Я звоню Эйвери.
– Эйвери… – Ее имя застревает у меня в горле.
– Фэллон, что случилось?
– Я нашла письмо, – выдавливаю я.
– Какое письмо?
До меня доходит, что Эйвери не читает мои мысли.
– От органов опеки. Не знаю, что делать. Столько времени прошло.
– Чего ты боишься?
– Правды о том, почему они от меня отказались.
– А ты не думала, что это знание может помочь тебе обрести внутренний покой?
– Говоришь совсем как мой психолог.
– Я поддержу тебя в любом случае, ты же это знаешь?
– Да.
Какое-то время мы молчим. Мне кажется, будто я цепляюсь за деревянную доску посреди океана, пока вокруг меня кружат акулы. Я жду, пока меня спасут.
– Фэллон, ты тут?
– Тут.
– Я буду на телефоне столько, сколько ты захочешь.
– Спасибо. Для меня это очень важно.
Я знаю, что хочу сделать первым делом.
Я переливаю ром из трехунциевой[21] бутылки себе в газировку. Полноватая женщина шестидесяти лет с плотными кудряшками, что сидит рядом со мной, громко вздыхает.
Я делаю еще глоток, закрываю глаза, вставляю в уши наушники и откидываю голову на спинку кресла. Когда я закончила разговаривать с Эйвери, то позвонила маме, чтобы спросить, можно ли мне позвонить в органы опеки. То, что она не против, меня обрадовало. А вот звонок в агентство уже не был таким беспрепятственным: консультантка сказала мне заполнить форму у них на сайте, и тогда они отправят мне документы. Ее слова по-прежнему звенят у меня в ушах. «Люди не всегда получают то, на что надеются». С тех пор поток мыслей не прекращался, поэтому мне и нужен этот перерыв.
Я не была уверена, что вообще выберусь на эти выходные, особенно после того, как Майя вцепилась в мою ногу и отказывалась идти на занятия, потому что вчера Джонас признался ей в любви перед всеми одноклассниками на игровой площадке. Весь класс запел «Сначала любовь, потом свадьба». Я даже не знала, что дети до сих пор это поют. Сгорая от стыда, Майя целый час просидела в кабинке туалета, пока завуч не вытащил ее оттуда и не позвонил мне. Я Майю не виню: помню, как смущалась мальчишек в ее возрасте. В туалетах обычно прячутся подростки, и я переживаю, что же будет через шесть лет.
Утро, конечно же, выдалось безумное. Гладко пройти оно не могло, это было бы слишком просто. Я виню в этом Джонаса. Если бы он не признался Майе в любви, я уверена, все было бы менее хаотично. Проснувшись, Майя действовала медленнее обычного. Закатила истерику, потому что ее любимая рубашка испачкалась в краске. Потом плакала, потому что не могла найти второй носок к паре, которую ей ну
