Вот уже из поля зрения скрылись и генерал, и знамя, и музыкантская команда. Полился колыхаясь однообразный серый казачий поток. Вот он пронесся весь. Ему на смену загрохотали пять артиллерийских батарей. Зеленые 3-дюймовые орудия в трехпарной упряжке. Зарядные ящики, потом пошли пулеметы на тачанках. И опять кавалерия и кавалерия. Затем потянулись войсковые обозы, крестьянские телеги, нагруженные ящиками с патронами, караваями хлеба, мешками с обмундированием. И, наконец, в заключение потянулись лазаретные двуколки, телеги с соломою, на которых лежали больные. В хвосте отряда шло небольшое кавалерийское прикрытие. Фролов и Михеев отошли от окна, пасмурные и поникшие. Образцовый военный порядок в белом казачьем отряде создавал впечатление силы и мощи.
— Стало быть, наши далеко отошли на север, как бы в раздумьи сказал Михеев. — Не слышно стрельбы, не видно беспокойного фронтового настроения у врага.
— Да. Очень странно.
— Хотелось бы узнать, что там делается на наших позициях, в Москве, за границей.
— Погоди. Придет Феня. Принесет новостей. Она все знает.
— Феня? Она слишком смела…
— Да, но не безрассудна. С ней не пропадешь. Но вот что, Миша! Пока ты мне ни слова не рассказал о себе — о том, как дошел ты до жизни такой. Я тебе вчера добросовестно всю свою историю выложил, а ты возьми да засни.
— Ладно… Расскажу. Но у меня аппетит почему-то разыгрался. Нет ли чего у тебя?
— Ничего нет. Последний хлеб вчера ты съел. Ну, да не беда, давай подтянем потуже животы.
— Да у меня-то и пояса нет. Видишь, в одних верхних штанах да в нижней рубашке.
— Это так, к слову. У меня у самого кроме этого больничного халата еще нижнее белье есть. Только его срам даже тебе показывать. Ну, да это не беда. А ты все же валяй, рассказывай поподробнее. Ничего не забудь. Начни с того момента, когда я уехал больной.
Михеев рассказывал долго. Фролов лежа слушал и временами курил отвратительную махорку. Махорка трещала и вспыхивала. Кругом распространялся удушливый запах дыма.
Солнце ушло в сторону, и его золотой луч перестал падать в чердачное окно. Железная крыша под полуденным солнцем сильно накалилась, и на чердаке было жарко, душно и темно. Откуда-то издалека, должно быть — из местечка, долетали разные обрывки мелодии. То одна, то другая труба досылала свою ноту до чердачного окна.
Еще одинокий человеческий голос внизу назойливо нудно пел «Стеньку Разина». Человек этот, как видно, стоял на часах или же просто сидел у ворот лечебницы и со скуки пел все одно и то же:
Михеев уже с час назад окончил свой рассказ. Оба друга в полудремотном состоянии. Как вдруг неожиданно под окном громко заспорили:
— Не велено пущать…
— Да, а ты пойми. Своим-то умом разберись.
— Не велено…
— Не велено, не велено. А почему не велено, глупая голова, не разберешь. Мне к их благородию, к доктору, от его превосходительства, а ты — не велено.
— Не наше дело. Мне приказано. А я — что…
— Да как же быть-то, дубина ты стоеросовая? Важная секретная, собственное поручение, — а ты не пущать. Да тебя за это вместо этих краснопузых, что здеся сидят — расстрелять надо завтра… Вот что.
— Не велено пущать. Уж ежели ты такой напористый, я и разводящего выкликну…
— Выкликну — хе-хе, чортов пень. Давно бы надо. Знаешь, с кем имеешь — с для поручений у его высокопревосходительства, генерала от кавалерии…
Прозвучал свисток, и спор прекратился.
— Значит, завтра товарищи будут расстреляны, — глухо сказал Михеев.
— Э, дорогой товарищ. А сколько их в этот же миг гибнет по всей стране! На войне всегда есть и убитые и раненые.
— Но у нас их особенно много — особенно много дорогих жертв.
— И борьба грандиозная, мировая.
— Ах, Фролов! Да нельзя же в такие минуты так рассуждать. Ведь это же товарищи по борьбе. Больно ведь.
На глазах Михеева показались слезы. Он вспомнил санаторцев; особенно ярко всплыли в его сознании Стрепетов и военкомбриг. Ему не хотелось верить, что они завтра будут расстреляны.
— Ты просто устал. Измучился. Приляг, Миша.
Михеев послушно лег на пыльный пол лицом к ящикам.
Ночью Феня не приходила на чердак. Поутру Михеев и Фролов проснулись с ощущением болезненной тошноты в желудках. Хотелось есть. Фролов пытался острить.
— Этак, пожалуй, и помереть голодной смертью можно. Придет Феня через неделю и увидит здесь наши хладные трупы.
Михеев криво улыбнулся.
— Вот я тебя, Фролов, съем — это будет куда позанятнее. Представь себе, входит Феня и видит: я сижу и с легким ворчанием гложу твою лапку.
— Да, это буде позабористее…
Между тем через слуховое чердачное окно лился рекою уличный шум. То отдельно ржание лошади, то громкий смех или речь всплывали на поверхности этого потока и вновь тонули в нем. Фролов, пригнувшись, посмотрел в слуховое окно.
— Площадь полна военными… Только — стой-ка, да ведь часть из них стоит под стражей… Миша, подойди, посмотри ты.
Михеев подошел и выглянул.
