Обреченных, на виду остальных пленных, по пять человек начали уводить за угол штабной избы. Скоро оттуда раздались ружейные залпы. Стоны и вой раненых и умирающих. Многие из обреченных стали плакать и молить о пощаде. Но на них никто не обращал внимания.
К очередным жертвам генерал выслал дивизионного священника. Священник, высокий длинноволосый человек в серой рясе, быстро подошел к пленным, сверкая большим золотым крестом, висевшим у него на груди, на массивной цепи. В руках священник держал толстую книгу. Священник что-то стал говорить обреченным, часто показывая на книгу. Ни слов, ни голоса священника Федор не слышал — расстрел шел бурно. Выстрелы и стоны умирающих наполняли воздух. Священник снял крест с груди и протянул его к лицу ближайшего красноармейца. Тот отвернулся. За ним отказались еще несколько. Из середины толпы потянулись руки за крестом, но их священник не заметил. Он с ненавистью уставился на несколько кулаков, грозивших ему из толпы. Потом быстро одел на грудь крест и в свою очередь сразу двумя руками погрозил в сторону осужденных. Изгибая свое худое тело, он два раза сплюнул туда же. Подобрав подол своей рясы и все время отплевываясь, быстрыми шагами пошел к штабу.
Во время затишья вдруг несколько голосов из толпы осужденных громко запели «Интернационал», но им казаки не дали окончить гимна. Их сразу же вывели из толпы товарищей и быстро повели за штабную избу. Их было шестеро. Между ними Федор увидел Стрепетова и Ветрова. Они как ни в чем ни бывало шли обнявшись и пели:
Вот скрылись они за углом, раздался залп, и отдаленное пение прервалось криками и стонами.
Федор до крови закусил губы. Со страшной силой сжал кисти рук. Закачалась стена — расплылась щелка и последнее, что видел Федор — это был генерал.
Генерал стоял неподалеку от штаба. Фуражка у него откинута на затылок. Он гордо подбоченился. Держал во рту дымящуюся сигару. Лицо его самодовольно улыбалось. Дальнейшего Федор не помнил.
Благополучно отправив Михеева на чердак; Феня быстро сошла с лестницы. Побежала по темному коридору в свою комнату. С трудом нашла замочную скважину. Открыла дверь и тотчас же закрыла ее на ключ. Быстро разделась и юркнула под одеяло. За дверью в коридоре была слышна беготня. Крики. Шли минуты. Кто-то подбежал к ее дверям и крепко постучался.
— Феня! Феня! — закричал грубый женский голос. — Скорее откройте.
По голосу Феня узнала его обладательницу, больничную фельдшерицу. «Старая ведьма» — прошептала она и продолжала притворяться сонною.
Еще громче раздался стук в двери. Стучали и руками и ногами.
— Сестра Феня! Феня! — уже ревел за дверьми грубый женский голос. Феня точно спросонок сердито спросила: — Кто там стучит, что нужно?
— Ах, милая Феничка! Откройте скорее! У нас такое несчастье!
— Сейчас милая. Вот зажгу свет.
— Нет! Не зажгете! — сказал голос из-за дверей. Электричество испорчено.
— Разве? Давно?
Наконец Феня открыла дверь.
— На самом деле темно, — сказала она, глядя в коридор. — А у меня свечей нет.
— Ах, душенька, — затараторила вошедшая, — просто что-то невообразимое. У нас несчастье.
— Да что же такое? — не пугайте меня, Розалия Алексеевна, — тревожно сказала Феня. — Говорите скорее!
— Понимаете. Провода перерезали. И опять один тяжело больной убежал. Понимаете, голубушка — из политических. Мы все взволнованы. Сам доктор хватается за голову. Но ничего не поделаешь. Ах, как это неприятно, душенька. Как больно! — говорившая тяжело дышала. — Я сейчас бегала, бегала и все напрасно, милая. В дверях торчит отмычка. Искали, все искали и нигде не могли отыскать беглеца. Как тяжело!.. Решила к вам забежать. Ах, ведь это так ужасно!.. Так дерзко… Представьте, Феничка — второй случай на этой неделе. Просто хоть вешайся.
— Да как же так? — искренним тоном недоумевала Феня. — Ведь кругом стоит стража. Ворота закрыты на замок, двери тоже…
— Окно открыли, милая… Окно на улицу. Там, правда, был часовой, но, представьте, говорит ничего не видел. Ничего не слыхал. Конечно, сообщник, врет все.
— Его арестовали?
— Как же!.. Ах, какое несчастье! Это наверное кто-нибудь из своих делает!
— Не иначе, как свои, Розалия Алексеевна!
— Да. Да. — Фельдшерица близко наклонилась к Фене и продолжала шепотом:
— Доктор велел мне наблюдать за санитарами и сиделками. Это, извините за выражение, сволочь… На всякую подлость способны. Они сочувствуют этим…
— Да зачем же им больной! — Казалось, искренно недоумевала Феня. Просто не пойму.
