— А то раньше, бывало, идешь вот эфтим лесом, али вон поляной, что прошли, — ды‑к сердце–то кровью так и зальется — землица–то такая блаженная, а не у дела.
— Помещичья, стало быть.
— Вот ты и вникай… Землица помещичья — тыщи десятин и лесов и угодья — а у тебя, серенького, всего той землицы кот наплакал. Овце пастись было негде…
— Где уж там. — Ей–ей негде…
— А теперича землица нам дадена — вот. Это мы понимаем. А кем дадена? Все ею же, Советской властью.
— Ею, ею, мил человек.
— Потом же, мы вот молокане. Раньше нам ходу не было — за вериги жали, хошь помирай.
— Где уж. Ох, господи!
— Вон эти длинногривые — стеснение делали… А почему то, а почему это?.. и пошел и пошел! Вон говорит, убирайтесь к бусурманам.
И анафему тут тебе тычет и от церкви отлучает. Словом не возьмет, потому на нашей стороне правда — так через полицию девствует — на высылку. Бунтовщики… А какие мы бунтовщики?
— Ох, господи… Да рази…
— Ты нас не трожь. И мы тебя не тронем…
— Живи себе. Нам што…
— Да, — протянул Борин. — Вот теперь Деникин занял эти места. Вот что плохо. За ним ведь прижимка идет! И поп, и пристав, и помещик. Вот если их верх возьмет — землицу то отберут у вас, и вновь старая прижимка будет над вами.
— Нет, милый, не хотим! Теперь уж землица наша. Никому не дадим. И в евангелии сказано — поевши сладкого не захочешь горького.
— Воистину.
— Да ведь сила на их стороне будет. Против рожна не попрешь. Возьмут тех из вас, кто непокорен будет — изрубят в куски, чтобы другие убоялись.
— Ничего. Ничего! На миру и смерть красна. А бог наш, Иисусе Христе, владыко животов наших, тако сказал: поднявший меч — от меча погибнет… За себя постоим.
— Уж не воевать ли вы будете из–за земли? — спросил Борин.
— Авось обойдется и без войны. Все в руце божией.
Пришел командир. Услал проводников в сторону. Подсел к Борину. Отрапортовал.
— Кругом поставлены заставы и караулы. По дороге будут ездить разъезды. В расходе одна треть людей. Придется часа два не поспать.
— Почему? — спросил Борин.
— Кто его знает. Может быть, по нашим следам движется неприятельский отряд. Перед вечером в авангарде и в арьергарде мы имели три стычки с казачьим разъездом. Нужно быть готовыми. Если же через два часа ничего не случится, то будем спать.
— Я бы и теперь не прочь заснуть. Устал порядком. Да лучше, конечно, не спать… Кстати вот что, тов. командир, соберите–ка мне коммунистов. Пусть они тоже не спят с нами.
Скоро вокруг Борина собралось 9 человек. Они разместились на разостланных шинелях вокруг него. Кое–кто из них жевал корку хлеба. Кое–кто курил. Командир сидел около Борина и сопел трубкой. Возле него примостился приземистый человек восточного типа. На голове у него была одна маленькая восточная шапочка в мишурных узорах, покрывавшая только затылок. Командир сквозь зубы ругал его.
— Эх, ты, растяпа, а не завхоз. Не мог додуматься до такой вещи! Да что же тут особенного? Спросил бы у кашевара, он бы тебе и сказал, как это делается. Если бы ты два часа тому назад выдал бы кашевару продукты, то он всыпал бы их все в походную кухню. Понимаешь? Завинтил бы крышку и на ходу ужин бы сварился. Понятно? А то ведь ребята остались без ужина. Я слышал, как они ругали тебя за твои полселедки.
— Ну, не знал… Ну, что же… Другой раз будем варить… Ей — богу, не знал…
Лицо у завхоза точно из темной земли. А на шапчонке сверкали мишурные блестки узоров.
— А что ты знаешь, Амо? — командир сердито сплюнул в сторону.
— Нет, ты, брат командир, оставь, — вмешался в разговор сидевший напротив Борина усатый ротный Большов. — Ты напрасно его ругаешь. Ну, человек не знал.
— Ребят жалко — голодные легли спать и ушли по караулам.
— Не стоит ругаться, — заступился за завхоза Борин. Он хорошо знал Амо. Это был типичный восточный энтузиаст, революционер. В октябре он вступил добровольцем в красную гвардию. Записался в партию, механически перешел в красную армию. До революции он учительствовал в средней армянской школе. Был подпольным дашнаком. В завхозы выделил его недавно сам командир, так как Амо был единственным лицом в батальоне, умевшим вести работу с цифрами.
Вдруг Амо неожиданно для всех рассмеялся.
— Какого чорта я завхоз? — говорил он, захлебываясь от звонкого смеха. Ну, какой я завхоз?!!.. Еще шашлык я хорошо могу зажарить.
— Ладно, ладно, — ворчал командир сквозь зубы.
— Раз прошел приказом по батальону, что завхоз — стало быть завхоз — и нечего тут…
— Не ругайтесь!..
Помолчали.
— Товарищи, — неожиданно сказал Большов. — Давайте попросим товарища Борина рассказать нам что–нибудь… из жизни… Все равно не придется спать целых два часа. Не то командир этак все время ругаться будет.
— Расскажи, товарищ Борин, — подхватили другие. Расскажи–ка.
— Сегодня не могу. Болит голова, — отказывался Борин. — Никак не могу, товарищи. Вы же знаете, что я никогда не ломаюсь… Да и не обязательно, чтобы рассказывал всегда один я. Пусть нам расскажет что нибудь ну хотя бы Амо. Давайте попросим его… У вас, среди националистов–революционеров много бывало ратных приключений… Расскажи.
