— Не твое дело, — огрызнулась Маша и села рядом с Каминским так близко, что почувствовала теплоту его тела.
— Можно, интеллигентик?
Каминский слегка отодвинулся и обратился к парню:
— Как, Вася, с заготовками?
— Наладилось, — смущенно, боясь взглянуть на Машу, ответил тот и ковырнул песок носком ботинка.
— Мужские шьешь?
— Мужские и дамские. А ты как? — Василий заметно оживился.
Он и Каминский приехали в одно время.
— Да так же. Работу хвалят, — Каминский зевнул. — Спать, что ли, итти?
Маша обозлилась: «Дьявол, нарочно. Будто не женщина с ним, а пень».
В общежитии Маша ни с кем в тот вечер не разговаривала, даже с Огневой. Ложась спать, так рванула свое темно-малиновое платье, что оно с треском распоролось по шву. Давно, с самого начала, подмечала она, что ребята как бы избегают ее. Тогда она думала, что, быть может, воспитатели запретили им бывать с ней. Но чего же было бояться сегодня Каминскому? Ведь Сергей Петрович не видел. Они не боятся, а просто зазнались, не хотят с нею водиться.
«Ну, погодите же, — думала Маша. — Выкину номер. Покажу вам коммуну. Будете знать».
Утром она дождалась, пока болшевцы уйдут на работу, и пошла в трикотажную — позже всех.
Гнам — спец-трикотажник, гладко выбритый и наутюженный, — важно ходил по вновь организованной мастерской. Он услышал в машине фальшивый, хрипящий звук… «Нитку рвет», определил Гнам опытным ухом.
Он повернулся, чтобы посмотреть, где именно неисправность, и смущенно протянул:
— О-о-о!
Перед ним, помахивая стэком, стояла Маша в бюстгальтере, шелковых чулках и трусах. Гнам развел руками, возмущение распирало его:
— Голая женщина на фабрике… Какой стыд!
— Давай, немец, работу, — издеваясь, властно приказала Маша.
Ее голубые глаза смотрели уверенно и вызывающе.
— В Германии много женщин, — визгливо закричал Гнам, — всяких женщин. Такая женщина не может работать.
Гнам бегом пустился по мастерской.
Маша погуляла между машинами, презрительно поморща нос перед хихикающими вольнонаемными трикотажницами, а вышла на улицу.
Сергей Петрович осматривал с прорабом место предполагаемой стройки дома. Мишаха Грызлов складывал тяжелый бут в штабеля. К полудню у него всегда лежала в кармане заработанная трешка, а у мерина была добрая порция овса. Он прислушивался к разговору прораба с Сергеем Петровичем.
— Условия строительства очень тяжелы, — говорил прораб.
— И все-таки мы должны уложиться в лимиты, — возразил Сергей Петрович.
— Доставка песка с Подлипского карьера обойдется в тридцать тысяч.
— Надо поискать здесь.
— За рекой много песку, но как его доставить? Может, лодку приспособить? — неуверенно предложил прораб, сам понимая, что это не выход.
«Ишь, песку нет», подумал Мишаха.
Маша зашла в обувную. Она представляла себе, как ребята, увидев ее почти голую, бросят работу, столпятся, выражая восторг и изумление. Помахивая стэком, с горделивой усмешкой она будет цедить насмешливые слова.
— Ты что? Платье потеряла или рехнулась? — сказал Гуляев.
Никто и не подумал бросать работы. Кто-то насмешливо фыркнул:
— Заголилась, дура…
Она подошла к Малышу:
— Спляшем… Я не хуже твоей Нюрки танцую.
— Отойди, не мешай, — коротко сказал Малыш.
— Иди отсюда. Иди — люди работают, — предложил Гуляев.
Маша потерянно улыбалась. Гнам убежал, а здесь никто даже не смутился, никто не подошел к ней.
Она вышла из обувной. «Лучше бы смеялись… Да ну их, все здесь лягавые», думала она вяло.
— Маша!.. — крикнул Сергей Петрович, увидев Шигареву, — простудишься. Что ты, маленькая? Няньку тебе надо? Видишь, ветер какой.
— Тьфу, — плюнул Мишаха, — бесстыдница!.. Что делает! Совести нет.
— Что, разве плохая я? — выставив грудь, деревянным голосом из последних сил спросила Маша.
— Иди, иди, — с отцовской настойчивостью повторял Богословский. — Иди, оденься. Заболеешь.
«А нелегко им тут, — подумал Мишаха, — экий народ, каждого обломай, уговори!.. Нет, нелегко им… Вон и песку нет».
Мишахе вдруг очень захотелось чем-нибудь помочь Сергею Петровичу, которого он уважал за обходительность, с которым вместе заседал в костинском сельсовете. Да чем он мог бы ему помочь в таком деле? Вот разве сумасшедшую девку вожжами связать. Да у них не вяжут.
В следующий отпускной день Нюра и Маша снова поехали в Москву. В этот день с ними увязались Мысков и Тумба. На Сухаревке Нюрка предложила «побегать». Мысков и Тумба переглянулись. Им стали понятны богатые подарки нюркиных «родных». Они колебались. Но шум улицы, витрины сретенских магазинов пьянили их. Знакомый им воровской азарт Нюрки и Машки, их смелость и ловкость толкали Мыскова и Тумбу попытать старое счастье.
— Только немного, — согласилась Тумба.
— Стоит ли, девочки, — слабо протестовал Мысков, но те уже стали нырять из магазина в магазин.
В Мосторге, обнаглев от неудачи в предыдущих магазинах, Нюрка взяла с прилавка два куска шелковой ткани и передала Мыскову. Мысков заколебался, но, сообразив, что Нюрка приехала без пальто, спрятать ей некуда, может легко «засыпаться» и навсегда потерять коммуну, сунул ткань под шинель.
