В газетах появлялись иногда статьи Горького. Леха читал их требовательно и с жадностью: статьи были для него завершением всего, что прочел он у Горького раньше, он искал в них окончательных и твердых выводов. Не все в статьях было понятно ему, и смысл некоторых мест приходилось доставать, как сокровище со дна моря. Щурясь от мозгового усилия, он снова и снова читал непонятное место, и случалось, что слова от частого повторения теряли смысл и становились совсем непонятными.
Леха шел за помощью к Сергею Петровичу. Тот пояснял, иногда добавляя:
— До конца ты здесь все равно не поймешь. Прочти сначала ну вот эту, что ли, книжицу.
Книжицы часто оказывались утомительными и скучными, но Леха добросовестно одолевал их, и, действительно, многие вещи прояснялись.
Так, постепенно от книги к другой книге, от разговора к разговору, Леха определил свое место в жизни как принадлежность к рабочему классу, единственному классу, утверждающему свое господство с целью освобождения всех людей от эксплоатации и гнета. Леха научился уважать себя. До сих пор в нем не было этого чувства глубокого и осознанного самоуважения; оно заменялось мелким самолюбием и тщеславием, да иначе и быть не могло, потому что для Лехи понятие коллектива не выходило за пределы коммуны. Чувство самоуважения появилось в нем, как производное от сознания величественности и правоты дела, за которое борется вся рабочая армия и он, ее рядовой, в том числе.
С нерадивыми новичками он теперь разговаривал строго и нетерпеливо:
— Ты сегодня десять заготовок запорол.
Новичок ухмылялся. Леха стискивал зубы, сдерживаясь:
— Смешно, дурацкая твоя голова! Десять заготовок — это деньги или нет, как по-твоему? Через тебя коммуна убыток принимает, понял или нет?!
— Понял, — равнодушно отвечал новичок и уходил, не проявляя никаких признаков раскаяния.
А Леха, оставшись один, долго сидел в тяжелом и злобном раздумье. Вот как ему объяснишь — такому! Он ничего не желает слушать, ему только бы набить свое брюхо!
Однажды такой разговор с новичком происходил в присутствии Накатникова, который был уже членом партии. Как всегда, новичок ухмылялся и скучающе рассматривал потолок. Леха его допрашивал:
— Есть ли какая-нибудь польза от тебя? Никакой. Один только вред. Значит, где тебе место? В лагере, на Соловках. Тебя здесь кормят, поят… бесстыжая твоя морда, а ты машину сломал.
Речь шла о любимом Лехой «Допеле», Леха поэтому особенно волновался.
— Можно итти? — осведомился новичок.
Леха с отчаянием посмотрел на Накатникова: что, дескать, с таким поделаешь?
— Иди, гадючьи твои глаза. Все равно я вопрос поставлю о тебе.
Новичок нагло свистнул и направился к дверям. Шел он нарочито расхлябанной походкой, вызывающе заложив руки за спину.
— Сволочь какая, — сказал вслед ему Леха.
Новичок засвистел еще громче. Его остановил Накатников:
— Подожди. Сядь на минутку.
Новичок вернулся и сел. Накатников угостил его папиросой.
— Что это палец у тебя кривой?
— Пером полоснули.
— В шалмане подрались, небось?
— А то где же.
Слово за слово — и завязался новый разговор, очень далекий от фабрики и поломанного станка. Леха слушал недоумевая. Накатников подробно расспрашивал новичка о прошлой жизни; тот отвечал охотно и, похваляясь, врал, приписывая себе чуть ли не мокрые дела.
— Меня этим не удивишь, — усмехнулся Накатников. — Сам таким же был…
— А теперь? — спросил новичок с ехидцей.
— А теперь я коммунист.
Накатников показал партийный билет. Новичок долго вертел его в руках, всматриваясь в печати и подписи. Деловито осведомился:
— Не липа?
— Какая же липа! Чудак. Меня здесь все знают, как облупленного.
Возвращая билет, новичок хмыкнул:
— Чудно… Из воров — в коммунисты.
— Он тоже из воров, — указал Накатников на Леху. — Теперь цехом заворачивает.
Разговор незаметно коснулся производства, а потом — поломанного станка.
— Станок починим, — сказал Накатников. — А тебе, пожалуй, работать здесь не придется. Раз ты классовый враг, помощник буржуазии и нарочно станки ломаешь, — что ж с тобой разговаривать.
Новичок вдруг страшно обиделся. Уши его покраснели, он расстегнул ворот рубахи. Заглохшим голосом он сказал:
— За такие слова ответить можешь. А станок я сломал нечаянно.
— Нечаянно? А ты не врешь?
Новичок, почуяв возможность оправдаться, сразу оживился. Клятвы, одна страшнее другой, сыпались с его языка. И выяснилось, что он действительно сломал станок нечаянно, двинул рычаг не в ту сторону, спутав объяснения Гуляева. Он оправдывался, обещая быть внимательным, никогда больше не ошибаться, и Леха видел, что раскаяние его неподдельно.
Новичка простили. Он ушел сияющий. Горячо и крепко он пожал руку Накатникова. С Лехой простился холодно.
Когда за ним закрылись двери, Леха сказал Накатникову:
— Ты молодец… Здорово ты с ним поговорил. И вот всегда у тебя есть подход… А я как-то не могу…
Накатников молчал.
— А между прочим, — добавил Леха, — мы с тобой одинаковые. Неспособный я, что ли, уговаривать?
— Нет, — сказал Накатников. — Мы с тобой не совсем одинаковые.
