Это была уже вторая кража. Раньше таких случаев не было в коммуне: может быть, помогал тот блатной закон, по которому кража у «своих» считалась тягчайшим, непрощаемым преступлением. Были случаи воровства в городе во время отпусков, были даже специальные тайные поездки в Москву на «дело», но краж в коммуне, если не считать случая с сахаром, не было ни одной. А теперь этот установившийся «закон» опрокидывался. Что если эти две кражи только сигнал, только начало? Что если завтра воровать начнут все — растащат коммуну по клочкам? Значит, уже стало проступать отношение к коммуне, как к чужому, постылому делу.
О новой краже Мелихов оповестил ребят в столовой.
— Это несчастье — другого слова не подыскать, — говорил он. — Кто же вы есть после этого? Тогда заготовки, теперь вот — квартира… Что ж, значит, нельзя быть по отношению к вам доверчивым? Только сила и страх могут вас удерживать?
Как нарочно, выдался славный солнечный денек, с таким веселым, ярким солнцем, с таким шалым звоном жаворонков.
— Не выходя из этой комнаты, нам нужно найти вора… Вы это понимаете сами. Так коммуна жить не может. Вор не боится тюрьмы зимой, он боится ее весной и летом. Но разве коммуна — это тюрьма? Разве не о ней уже идут рассказы, разве не о ней начинают мечтать молодые воры в Таганской, в Бутырках, в лагерях? Какая же безмозглая тупица кражей какого-то ружьишка, дешевой тряпки добивается того, чтобы создаваемое с таким трудом — вдруг рухнуло?
Хаджи Мурат, вспомнив, что заготовки украл Умнов, наивно спросил:
— Ты, Сашка, хочешь, чтобы коммуны не было?
Умнов выругался.
Сразу же закричало несколько человек, не обращаясь ни к кому, но зная, что вор здесь, между ними.
— Возвратить хочет в тюрьму, паразит!
— Коммуну закроют из-за одного подлеца!
Мелихов поднялся и оборвал галдеж.
— Кто украл — подыми руку, — властно приказал он.
Ни одна рука не шевельнулась.
— Кто не воровал — подыми руку.
Все подняли руки.
— Так… Значит, украли и признаваться не хотим, — горько сказал Мелихов. — Я больше в коммуне работать не буду. Живите, как знаете, мне стыдно за вас, — бросил он резко.
Никто не проронил ни звука.
Мелихов медленно прошел по столовой и в мучительной неуверенности, что все получится, как надо, вышел на улицу.
Накатников подошел к Умнову и тихо, с угрозой спросил его:
— Твоя работа?
Умнов скрипнул зубами:
— Отстань…
Накатников сразу поверил ему и пошел к Почиталову.
— Ты? — он потряс Почиталова за плечо.
— Нет, ребята, — скороговоркой заверил Почиталов. — В прошлый раз был грех, а теперь — вот, ей-богу, нет.
— Ты? — спросил Накатников Дединова.
— Покажите мне вора, и я его сейчас же, при вас… убью.
День прошел тревожно. Вор не объявился. Следующим утром на столе стыл чай. Нетронутыми лежали ломти свежего хлеба. Ванька Королев в упор смотрел на Дединова: что-то возбуждавшее его подозрительность было в поведении этого парня.
— А что если я тебе сейчас десятка два зубов вышибу? — спросил Королев.
Закуривавший папироску Дединов бросил спичку и криво усмехнулся:
— Ты, Королев, дурак. Совсем слягавился…
Около Дединова сразу очутились Накатников, Гуляев, Румянцев.
Дединов отшатнулся. Он воровато, как попавшийся школьник, спрятал папиросу в рукав, посматривая на всех быстрыми испуганными глазами. И эта поза его была красноречивее слов.
— Ах ты, мразь, — взревел Королев, и его кулак угрожающе поднялся над головой Дединова. Но ударить ему не пришлось. Дединов метнулся в сторону, перескочил через скамейку и, толкнув раму, распахнул окно.
Первым, далеко за коммуной, настиг Дединова Королев. Он рванул его за рукав гимнастерки так, что швы треснули. Гуляев, бежавший почти рядом с Королевым, увидел заплаканное посиневшее от ужаса лицо Дединова.
— Стой! — закричал он, разом придя в себя. — Стой, не бей! Не трогай! Не тронь его!
Дединов лежал на сырой и липкой земле, прикрыв глаза, содрогаясь всем тщедушным телом, и тоненько скулил. Он знал, что такое блатные счеты.
Королев стоял, тяжело дыша, его глаза искали предмет, которым можно ударить.
— Хуже, чем он, наделаем, — угрюмо предостерег Гуляев.
Королев отодвинулся на шаг.
— Что ж с ним делать? — проговорил он.
— Ишь, гад, — подбежал запыхавшийся Накатников.
— Сирота казанская.
— Ну, молодой человек, нам некогда валандаться. Говори, где спрятал ружье, — сказал Гуляев. — Да раздевайся и разувайся. Коммуна тебя одела.
Дединов сказал:
— Под соломой в сарае…
Дрожащими руками он стал снимать гимнастерку, брюки, ботинки.
— Если ты еще хоть раз попадешься мне на глаза — живым не будешь. А теперь — марш!
Дединов пошел к видневшимся недалеко серым избам деревни Перловка. Ребята молча двинулись назад.
— Что вы с ним сделали? — спросил тревожно Мелихов, встретив их возле коммуны.
— Догнали, раздели и выгнали из коммуны, — лаконически сказал Накатников, потрясая одеждой.
