Потом вернулся в заведение Гила. Там было как всегда в субботний вечер. Я изрядно выпил, ни с кем не пускаясь в разговоры, затем отогнал машину в гараж и поездом 13.45 уехал домой. Час был не очень поздний, но мне хотелось, чтобы у меня были ясные глаза, когда завтра во второй половине дня я поеду встречать возвращающихся из Флориды Джорджетт и Джорджию. Вернусь в город поездом, возьму машину из гаража, встречу их и привезу домой.
Я привез на Марбл-роуд свой чемодан и, разумеется, не забыл «Искушение Иуды». Полотно просто разложил на обеденном столе. Картину надо будет отдать реставрировать и вставить в рамку.
Перед тем как пойти спать, я глянул на картины Луиз Паттерсон внизу и наверху. «Искушение» было лучше любой из них.
Мне пришло в голову, что я становлюсь одним из выдающихся коллекционеров среди тех, кто собирает картины Луиз Паттерсон в Соединенных Штатах. И в других странах тоже.
Но прежде чем лечь в постель, я распаковал чемодан, убрал на место все, что в нем находилось, потом убрал и сам чемодан.
Ну что за вечер я провел, Господи Боже мой! Тешу себя тем, что никогда не становлюсь грубым, повинуясь какому-нибудь порыву, но эти люди, которые считаются моими друзьями, довели меня до предела, и я готов был задушить их одного за другим.
Ральф Биман, мой поверенный в течение последних пятнадцати лет, проявлял чертовски мало интереса по отношению ко мне и еще меньше солидарности со мной, когда возник или специально был поставлен вопрос об обновлении данных, приводимых в «Коммерс Индекс» по телеграфным сообщениям. Все они открыто обменивались мнениями по этому поводу между собой, как будто я какой-то нематериальный дух, будто меня там не было, будто я уже утратил все свои полномочия. И в самом деле, они взвешивали различные точки зрения, как если бы мое слово ничего не стоило.
— У нас с Ральфом есть что сказать по этому поводу, — сказал я сердечным тоном, но этот чертов ублюдок и ухом не повел. Как будто его дело сторона.
— Да, разумеется. Мы будем обновлять данные, с кем бы ни пришлось биться.
Для меня его слова прозвучали так, словно он убежден, что битву мы уже проиграли. Я бросил на него колкий взгляд, но он притворился, будто ничего не понимает. Жаль, что там не было Стива. Он на лету улавливает, откуда ветер дует, распознает всякие подводные течения, которые я в тот момент ощущал, но чей характер не мог точно определить.
Мы обедали вдесятером у Джона Уэйна; поскольку хозяин был рьяным политическим лидером, разговор должен был идти, конечно, о политике. Однако, как только я появился в этом доме, представляющем собой столетнюю развалюху, все стали говорить только о «Джанот Энтерпрайзиз» и о переживаемых моей фирмой трудностях. Но я не переживал никаких трудностей. Вообще никаких.
Возникла неловкость, когда Гамильтон Карр спросил меня, как дела в Вашингтоне. Я только что вернулся оттуда, и у меня было неприятное чувство, что он прекрасно знал каждого, с кем я там встречался, и о чем шла речь. Собственно говоря, ничего особенного. Я задумал расширить корпоративную основу «Джанот Энтерпрайзиз» и ездил в Вашингтон лишь с целью быстрей получить надежную информацию о том, какой процедуры придерживаться, дабы полностью соблюсти все установленные правила.
Ральф Биман ездил со мной, но говорил мало, не сказал ничего путного, и я снова задумался о его поведении. Он не должен был так себя вести. А может, все они фактически участвуют в каком-то заговоре против меня? И раньше бывало, что первооткрывателей новых континентов предпринимательства застигали врасплох.
Но ведь Гамильтон Карр не был моим врагом; во всяком случае, я его таковым не считал; он был просто моим банковским консультантом. Он всегда знал с точностью до цента, каков курс акций и облигаций «Джанот Энтерпрайзез» и кто их держит. Вчера вечером он сказал:
— Знаете, «Дженнетт-Донохью» все еще хочет либо купить вас, либо слиться с вами.
Я расхохотался.
— Да, конечно. И я хочу того же. Сколько они за себя хотят?
Карр улыбнулся ледяной улыбкой в знак несогласия. «Черт бы тебя побрал, — подумал я, — что случилось?»
На обеде была какая-то чертова иностранка, произносившая слова с британским акцентом, по имени леди Пирсалл или что-то в этом духе, так она подробно рассказала мне, что не так в моих журналах. Если ей верить, в них все не так. Но ей и в голову не приходило, как далеко я должен был отклоняться от своей линии, чтобы заполучить лучших журналистов и редакторов, широко мыслящих и с богатым воображением. Я прочесывал газеты, журналы, лучшие университеты, я платил самое высокое жалованье, чтобы сколотить самую блестящую группу журналистов из тех, что когда-либо собирались под одной крышей. Она болтала без умолку, и ее адамово яблоко двигалось точь-в-точь как у индюка, по ее мнению, я собирал своих сотрудников по больницам, сумасшедшим домам и исправительным тюрьмам.
Я мог лишь улыбаться на все, что она говорила, но меня никак не располагало к веселью то, что говорили Карр, Биман и, наконец, некий Сэмюэл Лайдон.
