Как на беду именно в этот момент девушкам из близлежащего борделя вздумалось проявить патриотическую щедрость по отношению к бойцам, истосковавшимся по женскому обществу. Вздумано – сделано: высыпали девчата на балкон, и давай ручками ОМОНу махать, зазывными руладами сирен (Сюда, мальчики! Угощаем! Грандиозный групповичок в честь воинов-освободителей!) к забвению долга подуськивать. Но – не на таковских напали. Молодой, целомудренный и скорый на расправу омоновец послушал, потупился, стыдливо взглянул на свой автомат, щелкнул задумчиво предохранителем и, не целясь полоснул очередью по борделю, добавив для верности гранатку из подствольника. Закончив стрельбу, назидательно выматерился: «Вот вам, суки-бляди, групповичок! Лижите друг другу раны!»
Толпа замерла на пороге паники – одновременно не веря собственным глазам и не смея в них усомниться. Реальность происходящего стала принимать катастрофические размеры. Омоновцы, утратив вальяжность, повскакали с мест и защелкали затворами. Предгробовое затишье рвали душераздирающие крики и стоны покалеченных проституток. Прибывшие по тревоге полицейские, вооруженные помповыми ружьями, замерли в нерешительности, не ведая как поступить в такой нештатной ситуации: то ли толпу рассеять, то ли спятившего омоновца арестовать. Не растерялся один только командир батальона, обратившийся к своим бойцам с краткой прочувствованной речью.
– Ребята! Конституцией Российской Федерации никакая такая муниципальная полиция не предусмотрена. Значит, формирование это незаконное. А раз оно вооружено, мы вправе считать его бандитским. С бандитами же у нас разговор короткий: если враг не сдается, его уничтожают. Огонь, ребята!
А ребята в ответ: ни гу-гу. Правда, все позиции огневые заняли, с прицелами душой слились, но… Полиция, милиция – всё свои! Рука не подымается. Спусковой крючок прикидывается стоящим на предохранителе. Между тем командир, войдя в раж, не спешит из него удаляться.
– Вы что, забыли на какие барыши они тут себе сладкую жизнь устроили?! На здоровье и на жизнях миллионов людей, зараженных их дурью! На беде народной, гады, жируют…
Дзэн, дзинь, дзэн, – поет тетива старинных луков.
Фить, фьюить, фить, – свистят, сверкая оперением, стрелы.
Блядь, мать, перемать, – хрипит командир батальона, топорщась иглами, словно дикобраз в брачный течке, и валится с бронетранспортера мешком на вязкий от зноя асфальт.
Известно, что особенно сильное впечатление смерть производит посреди роскоши летнего дня, чему в немалой степени способствуют насекомые, чья суетливая возня на трупах порождает в очевидцах святотатственные догадки о величии и ценности жизни.
…Все в неописуемом изумлении вылупляют глаза на группу аттических лучников в белых хитонах, на деревянных котурнах, в красных венчиках из трепетных роз.
– Убирайтесь к воронам из града нашего Неокротона, о вы, жалкие пожиратели бобовых голов своих предков! – грозно велят древние греки наглым варварам в неподобающих камуфляжных одеяниях.
– Ну, торчки, хана вам! – словно слоны боевые ревут омоновцы, сплачиваясь перед лицом превосходящего противника.
– Послал Бог отморозков! – сокрушается противник, разделяясь в самом себе на ортодоксов, ревизионистов, провокаторов и скептиков.
– Ну да, – возражают (в большинстве своем мысленно) последние, – станет Всевышний со всякой шантрапой связываться! Для этого у него дьявол имеется…
– Вот еще, – насмешничают вторые с конца, – больно мы нужны Вельзевулу Люциферовичу!
– Это почему же не нужны? Это отчего же не станет связываться? – возмущаются двое первых по списку.
– Потому же, почему и Бог, – отвечают им.
– Ну, Бог-то ясно почему, – потому что не по чину. А черт какого хрена кочевряжится?
– Со скуки опасается окочуриться.
– Так ведь он бессмертный…
– Потому и опасается, что бессмертный. Был бы смертным, давно б коньки отбросил…
