В голове кружились обрывочные полусонные мысли, перескакивали с одного на другое без видимой связи, как это всегда и бывало, когда Муренкова, проснувшись, как бы еще не проснулась и не в состоянии отличить сны от реальной жизни. То перед глазами возникали картины весны, цветение сон-травы в Круглом бору на Покровской горе, то всплывал в памяти вчерашний урок с необычным поворотом грибоедовской темы — «что делал бы Чацкий, живи он сегодня?», — то опять в полудреме светился ковер синих-синих цветов, и меж солнечных сосен бежала какая-то девочка в длинном платьице — она, Муренкова, что ли? — а под Покровской горой раскинулся город, огромный и дымный. Москва, что ли? И привычно заныло в груди. Показалось, что вот проснется она сейчас окончательно, а на дворе не зима, а осень, грязь непролазная, у двери ждут тяжелые сапоги, на веревке у печки висит дождевик, похожий на шкуру кошмарного зверя. Тут вспомнилось, как водила она залетного корреспондента по окрестным заброшенным деревням, как набрели они на бывшую школу, где ветер шевелил остатки обоев и гонял по земляному полу обрывки бумажек...
И на этой границе сна и яви Муренкова вдруг отчетливо поняла, что зря она мучается, решая надуманную проблему, что надо просто подать заявление, собираться и уезжать.
Все было ясно. Спросонья. Но вот она встала, шипя и ежась от холода, надела ледяные джинсы, накинула поверх свитерка, в котором спала, телогрейку и, не умываясь, принялась за растопку. И когда уютно затрещали дрова и чайник ожил на электрической плитке, когда умытая и причесанная Муренкова, заварив — опять же по случаю воскресенья — кофе, присела к печи, то тут и открылось, что ничего она еще не решила, что возвращаться в Москву по-прежнему страшновато, но и в Колкине оставаться, казалось, уже не было сил. И, грея о чашку ладони, она снова и снова думала, как ей жить дальше.
Действительно, в сотый раз говорила себе Наталья, зачем возвращаться туда, откуда бежала? Почему бы не поработать здесь, где люди просты и приветливы, кроме, конечно, Хлыстова, где приняли тебя за свою и все уважают, кроме... О, будь он неладен! И Муренкова старалась не думать о председателе. Наоборот, она нарочно вспоминала свои московские мытарства, превратившие ее и без того худую и узколицую в этакую девочку-старушку, и как бы в противовес столице она с благодарностью начинала думать о директоре местной школы, с большим трудом пробившем для нее, Муренковой, для ее сложной — как он шутя говорил — нервной системы отдельное жилье при колхозной библиотеке и здесь же на полставки работу.
Но на другую чашу весов давил голос разума, растревоженный осенним приездом московского журналиста, тихого, скромного, совершенно на журналиста не похожего, с каким-то мягким простым лицом. Он тихо приехал и тихо уехал. Никто толком не понял, зачем он вообще приезжал. Колкинцы беззлобно посмеялись над ним, посудачили о возможном романе журналиста с «ихней учителкой» и тут же забыли. Но Муренкова, ходившая с ним слушать шорохи драных обоев в брошенной школе, только она продолжала его вспоминать, смутно догадываясь о какой-то серьезной внутренней тайне этого человека. Странное чувство, далекое от любви, скорее похожее на привязанность, не покидало Наталью. Без конца думалось о незадавшейся личной жизни, о том, что если сидеть в этом Колкине, то и не задастся она никогда.
Библиотека стоит выше села и чуть в стороне. Отсюда хорошо видна вся главная улица, которая, как провисшая лента, соединяет этот пригорок с Покровской горой. Там храм и тут, в общем-то, храм. Там — Круглый бор, здесь — одинокая ель с кроной, похожей на флаг, летящий от северных ветров.
Муренкова сидит за столом у окна, перед ней возвышается стопка тетрадей с непроверенными сочинениями, но никак она не может взяться за работу, все думает, смотрит в окно.
А на главной улице у колодца старик Золотарев развлекает соседок своими бесконечными байками. Женщины, забыв о воде, поставили ведра на снег, слушают деда, смеются. Нюра Хохлова, вчерашняя школьная выпускница, то и дело прыскает в рукавицу, толкает деда в плечо, отчего довольный Золотарев заметно покачивается. Он воодушевлен публикой, он размахивает руками, клянясь в чем-то.
Соседки не верят ему, шутливо отмахиваются, берут воду, расходятся. Пусто. Морозный воздух искрится снежинками, прилетевшими при ясном небе неизвестно откуда.
Показался из калитки своего дома директор школы, усадил в санки внучку. Несмотря на мороз, был Анатолий Петрович в неизменном серо-пестром демисезонном пальто, в старомодном каракулевом «пирожке». Он было побежал-побежал, радостно оглядываясь на внучку, но тропа после вчерашнего снегопада была еще плохо протоптана, и шестидесятитрехлетний директор перешел на шаг.