Вчера, окончательно потеряв терпение, Кожухов вынес постановление о приостановке работы главного конвейера на заводе строительных и дорожных машин. Детали прямо у конвейера промывали бензином, мало того, бензин приносили на сборку в открытых емкостях. Это было вопиющим нарушением всех правил, но «пока гром не грянет, мужик не перекрестится», администрация игнорировала отчаянные призывы инспекторов Госпожнадзора.
Столь ответственного решения Кожухов еще не принимал – завод с его десятитысячным коллективом работал на всю страну!
Звонки начались с утра и не прекращались целый день. Главному инженеру и директору Кожухов отказал наотрез, столь же решительно отказал и начальнику главка, которому подчинялся завод, потом заместителю министра, который пригрозил серьезными неприятностями… «Не отступай, пусть получат хороший урок,– поддержал из Москвы генерал, начальник ГУПО[5], и пошутил: – В случае чего прикрою своим телом!»
К вечеру Кожухову позвонил Ермаков, начальник областного управления внутренних дел, которому подчинялась пожарная охрана.
– Ты давно в парной не был? – как всегда, издали начал он.
– Давно, товарищ генерал, предпочитаю душ.
– Ну, тогда готовься к хорошей бане, на семнадцать тридцать нас вызывает первый секретарь обкома. Все понял? С огнем играешь, полковник!
– Что вы, товарищ генерал, к огню я отношусь с огромным уважением.
– Говорил же я тебе, чтоб не рубил сплеча, – упрекнул Ермаков. – Это тебе, брат, не прачечную или столовую закрыть – заводище!
– Вы же знаете причину, товарищ генерал.
– Ну-ну, давай, бей на логику, – проворчал Ермаков. – Учти, в том кабинете логика будет совсем другая!
– А какую вы будете поддерживать? – забросил удочку Кожухов.
– Ту, от которой тебе жарко будет!
Кожухов вздохнул: он и сам знал, в тот кабинет приглашают не для того, чтобы говорить комплименты.
– Привели возмутителя спокойствия? – без улыбки спросил первый секретарь, когда Ермаков, а за ним Кожухов вошли в кабинет. И, предложив сесть, сразу перешел к делу: – Докладывайте, товарищ Кожухов.
Хозяин кабинета взглянул на часы, и Кожухов, понимая, что в его распоряжении считаные минуты, коротко изложил причины своего решения.
– Ваша позиция ясна,– сказал первый секретарь.– Все понимаю, спасибо за службу, но давайте думать, как исправлять ситуацию. А она такая: завод срывает государственный план, рабочие простаивают, создается нездоровая обстановка. Излагайте ваши предложения по
– От любой ничтожной искры там может возникнуть серьезный пожар, – твердо сказал Кожухов. – Пусть промывают детали в специально для этого приспособленном помещении.
– Кожухов прав, Сергей Петрович, – неожиданно включился Ермаков. – Пожарные народ упрямый, они по своему уставу живут.
– Вы что, единым фронтом? – укоризненно произнес первый секретарь. – Я-то надеялся, Григорий Нилыч, что вы будете меня поддерживать. Я только что с завода, директор заверил, что помещение будет готово через три дня. Не говорите мне, что можно и чего нельзя сделать по правилам, нам с вами надо мыслить шире. В войну мы работали и под бомбежкой, да и полигон вы, товарищ Кожухов, тушили не по правилам.
– Три дня – реальный срок? – спросил Кожухов.
– Вот она, школа Савицкого, – усмехнулся первый секретарь. – Сколько раз он припирал меня к стене, когда я директорствовал на химкомбинате!.. Уверен, что срок реальный, директор отлично знает, что его ждет, если введет нас в заблуждение.
– Хорошо, Сергей Петрович, – уловив выразительный взгляд Ермакова, сказал Кожухов, – пожарной охране будет дано распоряжение об усиленных дежурствах на главном конвейере. Но если через трое суток…
– Принимаю к сведению, беру на контроль, – кивнул первый секретарь, нажимая кнопку. – Соедините с директором машиностроительного. Спасибо, товарищи, вы свободны.
